Рассматриваю маленький двор невзрачной пятиэтажки на окраине, выросшей в советские времена. Алина явно выбирала место со слепыми зонами, лишенное прямого наблюдения у подъезда. Уловка не сработала против объектива на соседнем доме, направленного прямо на детскую площадку, где скрывалась главная тайна.

Замираю, забыв о воздухе в легких от увиденного. Пальцы соскальзывают с клавиатуры, оставляя следы липкого пота на пластике.

Запись двухдневной давности показывает Алину возле качелей с маленьким мальчиком. Тёмные волосы, упрямый подбородок и заливистый смех пробиваются сквозь немое видео. Я смотрю на маленького клона Ковалёва, чьи глаза, манера наклонять голову и каждый жест указывают на кровную связь.

Найденная мной тайна снесёт целую вселенную вокруг выстроенной Сергеем боли, разрушив всё до основания.

— Господи, — выдыхаю, торопливо вытирая мокрые от слез глаза. — Алина...

Хватаюсь за грудь, стараясь унять колотящуюся мышцу. Дрожащие руки совершенно не слушаются. Я обязана сообщить Руслану правду, но не представляю подходящих для этого слов.

«Привет, дорогой. Нашла нашу беглянку. Ах да, кстати, у твоего босса есть трёхлетний сын, о котором он понятия не имеет. Приятного дня!»

Включаю микрофон непослушными пальцами.

— Руслан.

— Да? — отвечает мгновенно, словно ни на секунду не выпускал телефон из рук.

— Есть адрес. Записывай.

Диктую координаты, вслушиваясь в его повторения и шуршание бумаги на другом конце линии. Наступает тяжелая пауза.

— Ника... там есть сюрприз?

Смотрю на замершее изображение склонившейся к сыну Алины. Закатное солнце освещает ее лицо с выражением отчаянной любви. Застываю перед монитором, пораженная видом матери, готовой пожертвовать абсолютно всем ради ребенка.

— Да, — говорю, выдавливая слова с огромным трудом. — Там важная деталь, требующая личного присутствия. Езжай по адресу. И... Руслан?

— Что?

— Подготовь Сергея. После увиденного его жизнь изменится навсегда.

Отключаюсь до появления новых расспросов и обмякаю на постели, давая измученному организму передышку. Каждая мышца ноет, каждая кость болит, но внутри зреет мрачное удовлетворение от выполненной задачи. Я нашла призрака и теперь могу лишь надеяться на благоразумие Сергея Ковалёва при столкновении с реальностью.

Продолжаю изучать застывшее изображение матери и сына. Наследник криминальной империи вырос в нищете и постоянных бегах, вдали от чужих глаз.

— Удачи тебе, малыш, — шепчу экрану. — Твой папа отличается проблемами с контролем гнева, а твоя мама — самая храбрая идиотка из всех моих знакомых.

Больничный прибор издает монотонный писк, отсчитывая мой пульс.

Закрываю глаза в тщетных попытках уснуть и прокручиваю в уме различные сценарии развития событий. Я задыхаюсь от обилия вопросов без ответов, пытаясь предугадать реакцию Алины и Сергея, а также скрытые мотивы позволившего ей исчезнуть Воронова. Они играют свою драму на другом конце страны, за которой я могу лишь наблюдать.

РУСЛАН

Я сижу в полумраке гостиничного номера, который за эти семь дней стал моей персональной версией чистилища. Кондиционер выдыхает ледяной воздух, но мне душно — словно кислород в комнате закончился, и я дышу только углекислым газом собственной вины. Телефон лежит на столе, как надгробие. Я не поехал.

Каждый нейрон моего стратегического мозга, отточенный годами службы Ковалёву, вопил, что я должен быть там, рядом с ним. Моя функция — быть громоотводом для его ярости, холодным компрессом на его пылающий лоб, предохранителем в механизме, который вечно срывается с резьбы. Двадцать лет я выполнял эту роль безупречно. Двадцать лет я был тенью, которая подхватывает, когда свет падает. Но я не поехал.

В клинике, за девять часовых поясов отсюда, лежит женщина, и теперь каждый удар её сердца для меня важнее всей империи Ковалёва. Её безопасность стала моим принципом, её жизнь — единственной верой.

Я нарушил главный принцип консильери: никогда не ставить личное выше долга. И теперь расплачиваюсь за это, сидя в одиночестве и ожидая взрыва, который не смогу предотвратить. Саперы говорят, что самое страшное — это не обезвреживать бомбу, а слышать тиканье таймера издалека и знать, что не успеешь добежать.

Я слышу это тиканье. И оно становится всё громче.

Спустя пару часов телефон вибрирует, и я вздрагиваю, как от удара тока. На дисплее — «Босс». Беру трубку, и в ту же секунду понимаю: время вышло.

— Алина дома не появилась, — отрезает он, и в его голосе нет ничего, кроме холодной, смертоносной ярости. — Мы едем домой.

— Мы? — переспрашиваю.

— Если её похитили, со мной свяжутся, — в его голосе звенящая, опасная логика загнанного в угол зверя. — Мой коттедж — единственное место в этом городе, которое известно как моя территория. Они придут туда. И я буду их ждать.

Звонок обрывается.

Я смотрю на погасший экран и ощущаю, как внутри меня что-то рвётся с глухим треском. Моя тактика провалилась. Я оставил его одного, и он, как и ожидалось, выбрал самый иррациональный и опасный путь. Он не будет ждать спокойно, а устроит засаду, превратит свой дом в поле боя, и неважно, кто в неё попадёт — враги, союзники или невинные свидетели.

Хватаю ключи от машины и пиджак. Время уговоров кончилось. Время дипломатии закончилось ещё в тот момент, когда я выбрал Нику вместо Сергея. Теперь остаётся только одно — попытаться собрать осколки взрыва голыми руками.

Дорога до коттеджного посёлка кажется бесконечной. Тёмный лес по обе стороны обступает трассу, как стена из живых теней. Я мчусь сквозь ночь под сто сорок, и в голове эхом звучат слова Ники: «Подготовь Сергея. После увиденного его жизнь изменится навсегда» . Я провалил и это. К чему я должен был его подготовить?

Массивные ворота поместья распахиваются беззвучно, словно челюсти капкана, готового захлопнуться. Оставляю машину у самого входа и стремительно взбегаю на крыльцо. Дверь приоткрыта, что сразу настораживает: для Сергея, чья осторожность порой граничит с паранойей, это совершенно нехарактерно. Внутри царит гнетущая тишина, пронизанная напряжением, которое бывает только в двух случаях — когда все уже мертвы или когда каждый затаил дыхание в ожидании неизбежного взрыва.

В воздухе смешиваются ароматы пыли, старого дерева и застывшего в камине холодного пепла, всё это переплетено с мускусным привкусом дорогих сигар и виски, который будто впитался в стены этого дома. Но сквозь эту густую, насыщенную палитру проступает нечто чуждое, едва заметное — искусственная сладость дешёвого детского шампуня с яблочной отдушкой. И вместе с этим лёгким, почти невинным запахом проступает другой, тонкий, но до боли знакомый мне за годы жизни в этом мире, — запах страха, который невозможно перепутать ни с чем.

Прохожу в гостиную. И замираю на пороге, словно налетев на невидимую стену.

Сергей стоит у огромного камина спиной ко мне. Он не двигается, похожий на каменное изваяние — один из тех древних идолов, которым приносили жертвы, моля о пощаде. Его плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Но не это приковывает мой взгляд.

На полу, на толстом медвежьем ковре, сидит ребёнок. Маленький мальчик в синей пижаме, увлечённо строящий башню из конструктора. Он так поглощён своим занятием, что не замечает моего появления. Розовый язычок высунут от усердия. Маленькие пальчики ловко соединяют детали. Тёмный вихор на макушке торчит в разные стороны, словно его недавно разбудили. Упрямо очерченный подбородок, широкий лоб, прямая линия носа…

Боже.

Кровь стучит в висках, заглушая все звуки. Я смотрю на живое, дышащее доказательство правоты Ники, на её «важную деталь», и понимаю, что взрыв уже произошёл. Я опоздал и стою посреди эпицентра, а вокруг меня медленно оседает радиоактивная пыль разрушенного мира.

— Сергей...

Он медленно оборачивается. Лицо — серая, непроницаемая маска. Но глаза… я никогда не видел у него таких глаз. Пустые, выжженные дотла. Словно он заглянул в бездну, и бездна выпила из него всю жизнь, оставив только пустую оболочку.