Затем он проводит тыльной стороной ладони по губам. Движение резкое, будто бы нарочито небрежное, оставляющее после себя ощущение грубости. И снова входит в меня, нежнее, глубже. Он смотрит мне в глаза и не позволяет отвести взгляд.

— Смотри на меня, — приказ и мольба.

Его рука переплетается с моей, прижимая к подушке. Это странное сочетание доминирования и близости разрывает меня. Он держит мою руку так, словно это якорь, словно боится, что я исчезну.

— Ника, — шепчет он, двигаясь внутри, его лоб прижат к моему. — Я не отпущу тебя.

Ты не сможешь меня удержать.

Но я молчу. Часть меня отчаянно хочет, чтобы он попробовал.

Мы кончаем вместе. Его имя срывается с моих губ. Его тело вздрагивает, и он стонет, уткнувшись лицом в мою шею.

Тишина окутывает нас плотным, почти осязаемым покрывалом, растворяя все звуки внешнего мира. Он лежит рядом, забросив на меня тяжёлую руку. Собственнический жест, от которого я чувствую себя в безопасности. Его дыхание выравнивается. Я смотрю в потолок и считаю его вдохи.

Десять. Одиннадцать.

Он спит.

Я лежу неподвижно ещё пятнадцать минут. Потом осторожно, миллиметр за миллиметром, выскальзываю из-под его руки.

Он бормочет что-то во сне, но не просыпается.

Стою у постели, полностью обнажённая, наблюдая за ним. Его лицо, расслабленное, без привычной маски суровости, кажется удивительно мягким, а тёмные волосы беспорядочно разметались по подушке. Сейчас в его облике нет и следа опасности... лишь редкий для него покой, почти трогательная беззащитность.

Прости.

Тихо, как тень, я выскальзываю из спальни. В гостиной натягиваю джинсы, футболку, косуху. Пальцы работают на автопилоте.

Сажусь за компьютер. На экранах системы видеонаблюдения застывает изображение, словно жизнь в коридорах прекратилась. У меня есть тридцать секунд, чтобы подменить реальную картинку неподвижным кадром. Спустя еще мгновение я стираю все следы своей работы, аккуратно обнуляя логи. Если он посмотрит записи, то увидит пустую комнату.

Телефон оставляю на столе. Он отследит его в два счёта.

Кошелёк с наличными прячу в карман куртки, аккуратно укладываю выкидной нож, его подарок, в голенище ботинка, а криптоконтейнер с координатами надежно прячу в скрытый карман своей косухи.

Я готова.

У двери останавливаюсь, оглядываюсь на спальню. На тумбочке рядом с его часами лежит серебряная старая, потёртая зажигалка Zippo. Он крутит её в руках, когда думает.

Протягиваю руку и беру её, чувствуя, как холодный, тяжёлый металл ложится в ладонь. Сжимаю зажигалку в кулаке и, противореча здравому смыслу и всем профессиональным принципам, прячу её в карман, словно это не просто вещь, а ниточка, связывающая меня с ним. Доказательство того, что я существовала в его жизни не как призрак, а как нечто реальное.

Я вернусь , — обещаю себе.

Ты не знаешь этого наверняка , — отвечает разум.

Тогда я хотя бы попытаюсь.

Дверь закрывается за мной бесшумно.

Лифт медленно спускается, увлекая меня за собой, все дальше унося от него, от призрака счастья, которое на миг показалось возможным, и приближая к тому, кто однажды создал меня, а теперь станет причиной своего падения.

Это единственный способ спасти Алину. И, если повезёт, единственный способ когда-нибудь вернуться.

НИКА

Ночная Москва мелькает за стеклом такси размытыми пятнами света, будто город растворяется в темноте, оставляя лишь отблески фонарей на мокром асфальте. Я смотрю на этот танец огней глазами человека, который не знает, наступит ли для него новый день. Водитель, пожилой армянин с густыми усами, напоминающими портрет Сталина, то и дело бросает на меня настороженные взгляды в зеркало заднего вида. Его молчание — скорее не равнодушие, а выработанная годами мудрость: в такие часы в салон его машины садятся либо те, кто слишком много выпил, либо те, кто потерял всякую надежду. Вопросов он не задаёт.

Зажигалка Руслана жжёт бедро сквозь карман джинсов. Я то и дело касаюсь её, проверяя, что она на месте, словно это талисман, способный защитить от того, что ждёт впереди. Но пальцы дрожат, когда я провожу ими по гладкой поверхности металла.

Кожа всё ещё горит там, где он сжимал меня.

Кожа на внутренней стороне бёдер горит от его грубости. Плечи всё ещё ощущают тяжесть его тела, словно отпечаток, который невозможно стереть. Губы, припухшие и пульсирующие болью от поцелуев, больше напоминавших жестокие укусы, служат напоминанием о том, что было. Я оставила за собой его пылающий, неукротимый жар и шагаю в холодное, мёртвое царство, где воздух пропитан затхлостью и вечным молчанием.

Идиотка. Сбежала из постели мужчины, который только что разобрал меня на части и собрал заново, чтобы пойти к тому, кто считает меня своей собственностью. Романтично до блевоты.

Но романтика здесь ни при чём. Это про Алину. Только про неё.

Телефон я оставила в лофте — Руслан научил меня никогда не брать с собой электронику на встречи, исход которых непредсказуем. Теперь ориентируюсь по старой карте, которую распечатала перед уходом. Бумага шуршит в руках, и шорох кажется оглушительным в тишине салона. Координаты ведут за МКАД, в сторону Звенигорода, туда, где московские небоскрёбы сменяются подмосковными лесами, а цивилизация уступает место более древнему и тёмному.

— Здесь налево, — говорю водителю, когда мы съезжаем с основной трассы на узкую грунтовку.

Он качает головой, но поворачивает. Фары выхватывают из темноты стволы сосен, стоящих вдоль дороги, словно молчаливые стражи. Лес смыкается над нами, и я чувствую сдавленность в груди.

Я помню эту дорогу. Помню себя восемь лет назад — восторженную девчонку, которую только что завербовал обаятельный профессор с добрыми глазами за стёклами очков. Он говорил о служении родине, о таланте, который нельзя растрачивать впустую, о великих делах, для которых я создана.

Я верила каждому слову.

Теперь мне двадцать семь, и я знаю, что добрых глаз не существует. Есть только глаза, которые умеют притворяться добрыми.

— Дальше не поеду, — водитель тормозит у развилки. — Навигатор показывает, что там ничего нет.

— Там есть, — отвечаю, доставая наличные. — Просто не для всех.

Даю ему вдвое больше, чем мы договаривались. Он берёт деньги, но смотрит на меня с тем выражением, с каким смотрят на людей, уходящих туда, откуда не возвращаются.

— Береги себя, дочка.

Выхожу в холодный предрассветный воздух. Такси разворачивается и исчезает, унося с собой последнюю ниточку, связывающую меня с нормальным миром.

Иду по дороге, слыша только хруст гравия под ботинками и собственное дыхание. Косуха не спасает от ночного холода, и я обнимаю себя руками, но морозит изнутри.

Интересно, Руслан уже проснулся?

Представляю, как его рука медленно тянется к тому месту, где только что было моё тело, натыкаясь на холодную пустоту остывших простыней. Как его глаза открываются, осознавая моё отсутствие, а лицо постепенно застывает в суровой маске, в глазах вспыхивает тот огонь, который я видела лишь однажды, когда он рассказывал о предателях.

Не думай об этом. Сейчас — не думай.

Когда дорога плавно изгибается, передо мной открывается вид на дачу. Двухэтажный дом из тёмного дерева, укрытый за высоким забором, словно спрятанный от посторонних глаз. Тёплый свет мягко струится из окон первого этажа, обволакивая постройку уютным сиянием, будто внутри уже ждёт заботливый хозяин, готовый предложить чашку горячего чая.

Ложь пронизывает каждый кирпич, словно тонкая паутина, сплетённая умелыми руками хитроумного мастера. Распахнутые ворота зияют чёрным провалом, будто приглашая войти в мрачное чрево склепа, где воздух отравлен.

Делаю глубокий вдох и шагаю внутрь.

Ухоженный двор утопает в зелени аккуратно подстриженных кустов, среди которых извивается гравийная дорожка, ведущая к массивному крыльцу. На самом верху, словно часовой у ворот, неподвижно стоит невысокий плотный мужчина в идеально сидящем чёрном костюме, чьё лицо остаётся бесстрастным, как маска. Его взгляд цепляется за меня лишь на мгновение, прежде чем он молча указывает рукой на дверь, словно давая понять, что здесь вопросов не задают.