— Ника, — выдыхает он. В этом слове всё: голод, усталость от бесконечной войны, нежность, которую он не умеет выражать иначе, и тёмное, первобытное собственничество, на которое моё тело отзывается против воли разума.

Я знаю, что должна оттолкнуть его. Знаю с той ясностью, что приходит на краю пропасти. Его прикосновения сплетаются в тугую сеть, из которой выбраться становится всё сложнее и больнее, а каждый поцелуй превращается в новый долг, который мне никогда не суждено вернуть. Но моё тело живёт своей жизнью. Оно тянется к нему, как мотылёк к огню, как наркоман к дозе, которая дарит блаженство и убивает.

Если эта ночь окажется последней, я хочу сохранить её в памяти до мельчайших деталей, чтобы навсегда запомнить этот аромат, в котором смешались нотки дорогого одеколона и едва уловимый, но такой притягательный, уникальный и неповторимый запах его кожи. Запечатлеть ощущение его рук на мне. Сохранить звук его голоса, произносящего моё имя, как молитву.

— Руслан... — мой собственный выдох срывается, когда его рука скользит под рубашку. Огрубевшие пальцы чертят линию по рёбрам, поднимаясь, пока ладонь не накрывает грудь. Сосок мгновенно твердеет. Всё тело откликается на этот простой жест. — Мне нужно...

— Что тебе нужно? — он наклоняется к уху, его дыхание обжигает кожу. Горячие и настойчивые губы прикасаются к моей мочке, мягко сжимают её, и я невольно содрогаюсь от этого чувственного прикосновения. — Скажи.

Тебя. Сегодня. Завтра. Всегда. Просыпаться рядом, видеть твоё лицо первым. Состариться с тобой. Хочу, чтобы ты знал правду и всё равно остался.

Но завтра меня здесь не будет.

— Всё, — шепчу, запуская пальцы в его тёмные волосы, сжимая их в кулак и рывком притягивая его голову к себе. — Дай мне всё. Не сдерживайся.

Наши губы сталкиваются. Поцелуй одновременно дарит вкус победы, горечь поражения и жаркий пыл новой битвы, где невозможно определить, кто в этот миг побеждает, а кто сдаётся.

Руслан целует так, словно хочет выпить меня до дна, словно я — единственный источник воздуха в этой вселенной. Его язык проникает внутрь, властный, и я отвечаю с той же яростью, с тем же отчаянием. Прикусываю его нижнюю губу до привкуса крови, вгрызаюсь так, будто хочу оставить след, который будет напоминать обо мне.

Его руки уверенно скользят по моему телу, жадно изучая каждую его линию, словно давно знакомую и всё же каждый раз открывающуюся по-новому. Рубашка летит на пол, пуговицы стучат о паркет. Я остаюсь перед ним совершенно обнажённая, в мертвенном свете мониторов, равнодушных свидетелей нашей последней ночи.

— Смотри на меня, — командует он, отступая на шаг. Его голос звучит, словно глубокий бархат, скрывающий под собой крепкий стальной каркас, а глаза тёмными омутами поглощают весь свет, как бездонные пропасти.

Смотрю и не могу отвести взгляд. Смотрю, как он медленно расстёгивает рубашку, обнажая грудь, покрытую шрамами, которые я знаю наизусть. Вот рваный след от ножа справа под ключицей. Изогнутый шрам тянется через бок, храня в себе молчаливую историю Чечни. И ещё один, почти незаметный, над сердцем, о котором он молчит. Его руки опускаются к ремню, пряжка звякает в тишине. Брюки падают к его ногам. Он освобождает себя. Уже твёрдый и готовый. Низ живота скручивает тугим узлом предвкушения.

— Развернись, — глубокий, угрожающий рык, в котором чувствуется мощь скрытого зверя. — Руки на стол. Не убирать.

Подчиняюсь не потому что должна, а потому что хочу. В этом подчинении есть своя власть. Холодный гранит стола обжигает ладони. На экране всё ещё видна уязвимость в системе Воронова, мрачное напоминание о грядущей неизбежности, но сейчас это не имеет значения.

Его шаги за спиной. Тело прижимается к моему. Его грудь прижата к моей спине, и я ощущаю каждое его движение, словно оно мое собственное. Тяжёлый, обжигающий член упирается в поясницу. Невольно подаюсь назад, выгибая спину.

— Нетерпеливая, — выдыхает он мне в ухо. Его ладонь опускается на мою ягодицу. Шлепок раздаётся так громко и резко, что сразу становится ясно, кто здесь главный. Место прикосновения горит. Я хочу ещё.

— Слишком много разговариваешь, — огрызаюсь, но голос дрожит, выдавая меня.

Низкий, бархатный, опасный смех рокочет у меня между лопаток.

— Ты права. Хватит слов.

Его пальцы скользят между моих бёдер. Мучительно медленно. Заставляют меня раздвинуть ноги шире и находят то место, где я уже мокрая. Он издаёт низкий одобрительный звук. Я не могу сдержать стон, когда он проникает внутрь. Сначала одним пальцем, потом двумя. Колени подгибаются, но я держусь за стол.

Он знает моё тело. Знает, где нажать, где погладить, где изогнуть пальцы, чтобы перед глазами вспыхнули звёзды. Знает, как довести до грани и отступить, оставляя меня задыхаться.

— Руслан... — мольба и требование. Всё, что осталось от моей гордости.

— Скажи, что ты моя.

Его пальцы двигаются быстрее, безжалостнее. Большой палец кружит по чувствительному сгустку нервов и сознание плывёт.

— Скажи, — повторяет свои слова, прижимаясь теснее, и его зубы оставляют глубокий след на моём плече. Острая боль переплетается с волной дурманящего удовольствия, заполняя всё сознание.

— Твоя, — выдыхаю. Это самая страшная правда. Каждая частичка моего существа принадлежит ему. Разум, тело и душа сливаются в одно, как будто мы созданы друг для друга. И поэтому завтрашний поступок станет для него ударом, от которого он, возможно, не оправится.

Руслан входит одним резким толчком, и мир раскалывается. Я впиваюсь пальцами в гранитную столешницу, чувствуя, как она впивается в ответ. Он жёстко и требовательно берёт меня сзади. Сейчас он не мужчина, а голод, инстинкт, сила.

Его бёдра бьются о мои ягодицы, влажный звук наших тел заполняет комнату. Его дыхание обжигает шею. Руки впиваются в мои бёдра с такой силой, что я чувствую, как под кожей формируются синяки, которые завтра проступят багровыми отпечатками.

Мне наплевать. Я хочу эти синяки. Хочу носить их как доказательство, что это было реальным.

— Ещё, —выдыхаю, подаваясь ему навстречу. — Сильнее.

Он рычит что-то невразумительное и ускоряет темп до грани безумия. Каждый толчок отзывается где-то глубоко внутри.

Оргазм накрывает как цунами. Спина выгибается дугой, из горла вырывается крик. Пусть слышат. Пусть весь мир знает, что я принадлежу ему.

Он следует за мной через несколько толчков. Вжимается до упора и замирает. Его стон — низкий, хриплый, почти болезненный.

Мы застываем, тяжело дыша. Его лоб опускается мне между лопаток. Капли пота смешиваются на коже. Его сердце колотится мне в спину. Я чувствую, как он расслабляется.

Прикрываю глаза, стараясь запомнить каждую деталь: его тяжесть, ровное дыхание, тепло ладоней, которые теперь лишь едва ощутимо скользят по моей коже, оставляя за собой тихий, почти неуловимый след нежности.

Когда он будет ненавидеть меня, когда я буду ненавидеть себя, буду вспоминать, что хотя бы раз была счастлива.

— Это было... — начинает он.

— Не говори, — перебиваю. — Просто молчи.

Если он скажет что-то нежное, я сломаюсь. Я расскажу всё, и он не позволит мне уйти.

Руслан молча поднимает меня на руки и несёт в спальню. Укладывает на кровать. Простыни хранят наш запах.

— Я ещё не закончил, — говорит он, нависая надо мной. Его глаза в темноте горят, как угли.

Из горла вырывается хриплый, надломленный звук, который должен быть моим голосом:

— Тогда продолжай.

На этот раз он берёт меня медленно, растягивая каждое движение. Его губы путешествуют по моему телу: от ключиц к грудям, от грудей к животу. Каждый поцелуй оставляет огненный след, обжигая кожу и запечатывая в памяти прикосновение, которое невозможно забыть. Он опускается ниже, туда, где я уже пульсирую ожиданием.

Он вылизывает меня, пока я извиваюсь и умоляю о пощаде, которой он не даёт. Его язык точный, безжалостный. Мои пальцы впиваются в его волосы. Я сама не знаю, чего хочу.