Нет. Она всё ещё здесь. Она должна быть здесь.

— Что с ней? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Похоже на отравление, босс, — Максим склоняется над ней, профессиональным взглядом оценивая симптомы. — Или... седативное. Слишком большая доза.

Мелисса. Воронов использовал её для маскировки вкуса препаратов. Сукин сын опоил её.

— Ника, — шепчу, прижимая её к груди. — Ника, ты слышишь меня?

Никакой реакции. Веки неподвижны, приподнимаю веко пальцем, зрачки под ними расширены и не реагируют на свет.

Сопор. Глубокий сопор.

— Давай, милая, — голос срывается, и я не пытаюсь это скрыть. — Давай, дыши. Ты не смеешь... слышишь меня? Ты не смеешь сдаваться.

Поднимаю её на руки. Она весит почти ничего. Хрупкая, как птица.

И как эта мелочь умудряется создавать столько проблем вселенского масштаба?

Неуместная мысль приходит сама, но такая... такая моя. Потому что даже сейчас, на грани между жизнью и смертью, она остаётся той самой упрямой идиоткой, которая решила, что может справиться с Вороновым в одиночку.

Из кармана её куртки выпадает тяжелый металлический предмет и звякает о пол. Наклоняюсь. Моя Zippo.

Она не предала меня. Она никогда меня не предавала.

— Макс, машину. Быстро.

Выношу её из этого проклятого дома, и холодный утренний воздух бьёт в лицо, отрезвляя. Небо над головой уже светлеет, розовые полосы рассвета расползаются по горизонту. Новый день. День, который она может не увидеть.

Нет. Не позволю.

Укладываю её на заднее сиденье своего Мерседеса, сажусь рядом, кладу её голову себе на колени. Максим прыгает за руль, и я вижу, как он на секунду отводит взгляд, давая мне момент наедине с ней. Без свидетелей. Даже сейчас он помнит, кто я такой. И что мне нужно.

— Гони, — приказываю. — Как никогда в жизни.

Машина срывается с места, и я остаюсь один с ней. С её неподвижным телом, с её замедленным дыханием, с её синеющими губами.

— Ты идиотка, — шепчу, гладя её волосы. — Ты чёртова, самоуверенная идиотка. Ты думала, что сможешь справиться одна? Ты думала, что я не найду тебя?

Молчание. Только гул двигателя и шорох шин по асфальту.

— Только не смей умирать, — продолжаю, и голос звучит жёстче, чем хотелось бы. — Слышишь меня? Я ещё не разрешал. Ты не имеешь права уйти, пока я не сказал.

Её ресницы вздрагивают. Или мне показалось?

— Ника?

Ничего. Лицо остаётся неподвижным, как маска.

— Я найду его, — обещаю, и мой голос становится холодным, как лёд. — Я найду Воронова и сделаю так, что он будет молить о смерти. Я буду снимать с него кожу полосками, пока он не расскажет мне всё. А потом... потом я убью его так медленно, что он пожалеет о каждом вздохе, который сделал на этой земле.

Прижимаю её крепче, чувствуя, как под моими пальцами слабо, почти неуловимо бьётся её сердце.

— Ты вернёшься ко мне, — шепчу в её волосы, и наконец улавливаю слабый, почти исчезнувший аромат жасмина. Она всё ещё здесь. Моя Ника. — Ты вернёшься, потому что я не дам тебе уйти. Ты моя, Ника. Ты всегда была моей. И я не отпущу тебя. Никогда.

Москва надвигается на нас стеной небоскрёбов, и я смотрю на неё сквозь тонированное стекло, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что было заперто на замок много лет назад, сейчас рвётся наружу, ломая все барьеры.

Настоящий, животный страх. Не за себя — за неё.

И понимание: я больше не могу притворяться, что это просто игра. Что мои чувства — просто слабость.

Это не слабость.

Это сила. И я использую её, чтобы сжечь весь мир Воронова дотла.

Держись, Ника. Я рядом. Я никуда не уйду.

РУСЛАН

Клиника Леонида спрятана в неприметном особняке на Остоженке, и только посвящённые знают, что за фасадом старинного московского дома скрывается одна из лучших частных реанимаций в стране. Деньги здесь не задают вопросов, а врачи умеют молчать — идеальное сочетание для людей моего круга.

Машина ещё не успевает полностью остановиться у служебного входа, когда двери распахиваются и на улицу выбегает бригада в бирюзовой форме с каталкой наготове. Передо мной Леонид, худощавый мужчина с седой бородкой и цепким взглядом хирурга, уже ждёт на крыльце, натягивая перчатки.

— Сколько времени без сознания? — спрашивает вместо приветствия, пока я осторожно передаю безвольное тело Ники на руки санитарам.

— Не знаю точно. Минимум час. Максимум — три.

Внутренний аналитик фиксирует детали: расширенные зрачки, нитевидный пульс, синюшность губ. Всё остальное во мне орёт от страха так громко, что я почти глохну.

Ещё вчера я чувствовал, как её пульс бешено бьётся под моими пальцами, когда сжимал её горло в порыве страсти. Она была горячей, живой, её кожа горела под моими ладонями, а сейчас... сейчас она холодная, как мрамор. И я боюсь, что этот слабый пульс остановится навсегда.

— Симптомы?

— Сопор. Дыхание поверхностное, редкое. Подозреваю передозировку седативных — в чае была мелисса, скорее всего, маскировала вкус препарата.

Леонид коротко наклоняет голову в знак согласия и бежит рядом с каталкой, его пальцы уже на её запястье, считают пульс.

— Какой препарат?

— Не знаю.

— Чёрт, Руслан...

— Я знаю, — обрываю его. — Делай что можешь.

Двери реанимации захлопываются прямо перед моим носом, отсекая меня от неё стеклянной стеной. Через прозрачную перегородку я вижу, как вокруг Ники суетится бригада: подключают капельницы, присоединяют датчики, монитор оживает кривой кардиограммы.

Бип... бип... бип...

Слабый, но ровный ритм. Она ещё здесь. Ещё борется.

Каждый писк этого проклятого монитора бьёт по нервам, как удар молота. Бип. Она жива. Бип. Она ещё со мной. Бип. Но на сколько?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и мне плевать, что Максим стоит за моей спиной и видит всё. Пусть видит. Пусть знает, что непробиваемый Руслан Асланов, серый кардинал империи Ковалёва, сейчас готов встать на колени и молить бога, в которого не верит.

— Босс, — голос Максима осторожен, почти извиняющийся. — Группа Два на связи.

Не оборачиваюсь, мой взгляд прикован к её лицу, лежащему на подушке, бледному до такой степени, что сквозь кожу кажется видимой каждая жилка, словно она сделана из тончайшего фарфора.

— Говори.

— Они... — он запинается, и этой секунды достаточно, чтобы я понял.

— Упустили, — заканчиваю за него.

— Да. Воронов оторвался в районе Рублёвки. У него была машина прикрытия, они не ожидали...

— Хватит.

Разворачиваюсь так резко, что Максим инстинктивно отступает. В моих глазах, должно быть, то самое выражение, которое заставляет людей забывать, как дышать.

— Четыре человека, — цежу сквозь зубы, и каждое слово отчеканиваю, как приговор. — Четыре профессионала на одного старика. И они его упустили ?

— Босс, я...

— Кто командовал группой?

— Семёнов.

— Семёнов больше не работает на нас. И передай остальным: если через сорок восемь часов Воронов не будет лежать у моих ног, они все пойдут за ним.

Максим бледнеет, но покорно склоняет голову. Он знает, что я не шучу и на что я способен.

— Выполняю.

Он уходит, и я снова остаюсь один у стеклянной стены. Внутри Леонид склоняется над Никой, что-то говорит медсестре, та в ответ наклоняет голову и бежит к шкафу с препаратами.

Время тянется. Минуты превращаются в вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше двадцати минут, когда дверь реанимации открывается и Леонид выходит ко мне.

Его лицо ничего не выражает — профессиональная маска, которую я видел сотни раз. Но глаза... говорят больше, чем хотелось бы.

— Что? —хриплю, будто не пил воду неделю.

— Стабилизировали, — Леонид снимает перчатки, и я замечаю, что его руки слегка дрожат. — Но ситуация серьёзная, Руслан. Очень серьёзная.