— И твоё решение — броситься в эту партию, едва очнувшись? — в его голосе появляются рычащие нотки.

— Моё решение — не дать нашему королю поставить себе мат в три хода! — отвечаю с яростью, которая придаёт сил. — У тебя нет выбора. Ты должен лететь туда. Сейчас же.

— Оставив тебя здесь? Одну? — он почти смеётся удушливым смехом. — Я только что вытащил тебя из его лап. Думаешь, я позволю тебе остаться беззащитной мишенью, пока я на другом конце света?

— Я не буду беззащитной, — крепче сжимаю его руки.— И ты не будешь слепым. Вот наш план, партнёр. Ты летишь во Владивосток. Станешь моими руками. Будешь рядом с Сергеем, его тормозом, его совестью, пистолетом у виска, если понадобится. Не дашь ему совершить ошибку. А я... — мой взгляд падает на его ноутбук в углу, — ...я стану твоими глазами. Лягу здесь, под капельницей с глюкозой, и взломаю этот город. Вскрою их систему «Безопасный город», получу доступ к каждой камере. Я буду отслеживать людей Воронова. Ты — мои руки, Руслан. Я — твой центр управления. Мы сработаем в связке. Как договаривались.

Он молчит, ошеломлённый дерзостью плана. Его стратегический ум мгновенно оценивает эффективность. Он знает, что я могу это сделать. Видел меня в работе. Знает, что другого шанса нет.

— Я не могу тебя оставить, — шепчет, и в шёпоте больше отчаяния, чем упрямства. — Ника, я... чуть не спятил, пока ты лежала за этим стеклом. Я сидел и смотрел на линию твоего пульса, и только это удерживало меня от того, чтобы не сровнять с землёй всё, что связано с Вороновым. Я не могу улететь, зная, что эта линия может снова...

— Она не станет ровной, — перебиваю твёрдо. — Обещаю. Я слишком упряма, чтобы умереть. И слишком зла. Но если ты останешься держать меня за руку, ты потеряешь не только Сергея. Ты потеряешь и меня. Потому что я не прощу, если мы позволим этой катастрофе случиться. Не смогу жить, зная, что мы могли, но не сделали.

Свободной рукой касаюсь его щеки, заставляя посмотреть на меня. Его кожа горит.

— Ты просил честности. Вот она. Я боюсь. До тошноты, до дрожи в коленях. Но не за себя. Боюсь за тебя. Боюсь, что ты полетишь туда один, без моих глаз, и угодишь в ловушку. Боюсь, что вы с Сергеем оба утонете в этом дерьме. Наше партнёрство — не только постель и откровенные разговоры. В первую очередь — доверие. Ты должен доверять мне, что я справлюсь здесь. А я должна доверять тебе, что ты усмиришь зверя и спасёшь их всех.

Руслан прикрывает глаза, его ресницы едва заметно дрожат, как крылья пойманной бабочки, и время замирает. Кажется, что тишина становится осязаемой, растягиваясь между нами, словно тонкая нить, готовая вот-вот оборваться. Когда его веки наконец поднимаются, взгляд, потемневший и обжигающе холодный, говорит обо всём — борьба завершена, и в глубине этих глаз теперь царит безжалостная, непоколебимая решимость. Решение принято.

— Хорошо, — его голос ровный, командный. — Но охрана. Тройной периметр вокруг клиники. Ни одна мышь не проскочит. Леонид будет докладывать мне о твоём состоянии каждый час. И если твои показатели хоть на долю процента ухудшатся...

— ...ты развернёшь самолёт и прилетишь читать мне нотации, — заканчиваю за него с кривой улыбкой. — Идёт.

Он резко встаёт. Физический контакт обрывается, и меня тут же пробирает холод. Комната кажется пустой и огромной. Руслан уже достаёт телефон, на ходу набирая номер.

— Мне нужен борт на Владивосток. Через час. Подготовь группу. Нет, я лечу один. Да, один. Не обсуждается... И ещё. Организуй охрану для клиники. Четыре поста по периметру, группа внутри. Доступ в крыло «люкс» — только с моего одобрения. Установите подавители в радиусе ста метров, кроме защищённого канала, который я скину. Выполнять.

— Тройной периметр, подавители… А зенитный комплекс на крышу ты забыл заказать? — хриплю, но от его холодной, всеобъемлющей паранойи в груди становится сладко и тесно.

Закончив, он подходит к креслу, забирает свой ноутбук и кладёт мне на колени. Металл холодит сквозь тонкое одеяло.

— Пароль я сменил. Твоя дата рождения. Внутри все архивы Воронова, которые мы вытащили. И наш защищённый канал.

Как только откидываю крышку, экран вспыхивает мягким, холодным светом, озаряя моё лицо. Пальцы, едва коснувшись клавиш, словно обретают собственную волю, и всё мое тело, лишь мгновение назад скованное болью и слабостью, наполняется живительной энергией. Больничные стены исчезают, уступая место бескрайнему цифровому миру, где я больше не беспомощная пациентка, а неуловимый призрак, всесильный повелитель этой виртуальной реальности. Здесь моя власть абсолютна, здесь я бесстрашна.

— Мне нужен кофеин, — говорю, не отрывая глаз от экрана. — Много. И сахар. Глюкоза для мыслей.

— Я распоряжусь.

Асланов стоит надо мной мгновение. Я чувствую его взгляд, но не поднимаю головы, погружаясь в бесконечные строки кода, в схемы, в карты.

Матрас прогибается. Он садится на край кровати. Его рука накрывает мою, останавливая танец пальцев над клавиатурой.

— Ника.

Поднимаю на него глаза.

— Посмотри на меня.

Его жёсткие пальцы скользят к моему лицу, властно сжимают его, цепляются за волосы, оставляя легкие царапины на коже. В его тёмных глазах пылает безумие, взгляд прожигает меня насквозь, будто проникая в самые укромные уголки моей души.

— Обещай мне, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Обещай, что будешь осторожна. Что не полезешь на рожон. Что будешь спать.

— Руслан, я...

— Обещай, — повторяет, и в его голосе слышится неприкрытая мольба, почти звериный рык.

— Обещаю, — выдыхаю. — Буду спать. Есть. И взламывать мир, не вставая с постели.

Он наклоняется ко мне, и наши губы сталкиваются в поцелуе, который невозможно назвать нежным. Яростное, властное вторжение, в котором нет места сомнениям. Его губы сильны, почти грубы, сминают мои, язык стремительно проникает внутрь, заполняя меня собой, вытесняя вкус холодной больничной горечи, оставляя лишь его — горячего, жесткого, неумолимого.

В этом поцелуе звучит приказ, в нем ощущается клеймо, словно он хочет запечатлеть на мне свою власть, сделать меня своей. Его сила обжигает, страх исчезает, растворяется, оставляя за собой пустоту, которую заполняет покорность. Когда он, наконец, с рычанием отрывается от моих губ, я тщетно пытаюсь ухватить воздух, а перед глазами размываются очертания мира, оставляя лишь его силуэт.

— Я вернусь, — говорит он. — Вместе сними.

Он идёт к двери, не оборачиваясь, его шаги звучат глухо, будто отмеряя расстояние между нами, которое с каждым шагом становится всё больше. На пороге он останавливается, едва касаясь рукой холодной металлической ручки, и на мгновение замирает, словно борется с желанием обернуться, но так и не позволяет себе этого.

— Ника, — говорит глухо.

— Да?

Поворачивает голову, и я вижу его чеканный, беспощадный профиль.

— Если с тобой что-то случится, — говорит тихо, почти шипит, и от этого тона по позвоночнику бежит лёд. — ...я вытащу тебя с того света, просто чтобы убить самому. Поняла?

Дверь мягко захлопывается, и комната погружается в тягучую тишину, которую нарушает лишь приглушённое гудение ноутбука. Я смотрю на неподвижную деревянную поверхность, за которой только что исчез его силуэт, и чувствую, как внутри разливается опустошение, словно кто-то выжег в груди сухую, бескрайнюю пустыню.

Но на слёзы нет времени.

Мои пальцы снова ложатся на клавиатуру. На экране открывается карта Владивостока. Город мостов и туманов.

— И снова, здравствуй, Воронов, — шепчу в тишину. — Посмотрим, кто кого переиграет.

И я погружаюсь в код, как взломщик в чужую систему. Монитор отражается в моих расширенных зрачках.

Война продолжается.

НИКА

Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч восемьдесят минут. Я впечатала каждую прошедшую секунду в память монотонным потоком. Я считаю уходящее время по громоздящимся на тумбочке пустым кофейным стаканчикам, служащим памятниками моему упрямству, по капельницам, меняемым медсёстрами с молчаливым неодобрением, по хриплым ночным звонкам Руслана, чей пропитанный усталостью и дымом тон остается единственной нитью к реальности за пределами белых больничных стен.