Её прохладная и сухая ладонь в моей руке ощущается как клеймо, оставленное разрядом тока. Сжимаю её пальцы на мгновение дольше, чем позволяет этикет, и чувствую ответное напряжение её мышц. Простое рукопожатие мгновенно становится безмолвной дуэлью, брошенным вызовом.

— Возможно, — в её спокойном голосе звенят металлические нотки. — Москва — большая деревня.

Ника мягко, но настойчиво высвобождает руку, в то время как Артём уже снова поворачивается к своей блондинке, оставив нас в нашем собственном маленьком пузыре напряжения.

— Ваш муж очень увлечённый человек, — говорю тихо, не сводя с неё глаз, которые теперь кажутся двумя тёмными омутами. — Увлечён новыми технологиями.

Уголок её рта дёргается в ядовитом изгибе, который я нахожу невероятно сексуальным.

— Артём увлекается всем новым. Особенно если у этого «нового» длинные ноги и третий размер груди.

Её прямота бьёт как удар, начисто лишённый игры в скромность и позы обиженной жены. Лишь восхитительная смелость видеть всё и говорить об этом вслух.

— Что ж, вечер перестаёт быть томным, — позволяю себе лёгкую кривую улыбку. — Увидимся на фуршете.

Отхожу, чувствуя её пронзительный взгляд на своей спине. Наживка в воде. Она заинтригована, в ярости и совершенно одна. Идеальное сочетание для начала игры.

Вечерний фуршет. Зал гудит от многоголосья и звона бокалов, наполненный приглушённым смехом и обрывками бессмысленных разговоров. Я стою у массивной мраморной колонны с бокалом виски, наблюдая за представлением.

Как и ожидалось, Артём, под благовидным предлогом «важнейших переговоров», увёл свою блондинку в сторону уединённых столиков, где «переговоры», судя по всему, будут касаться чего угодно, но только не кибербезопасности.

Оставшись одна, Ника застыла у панорамного окна, и её силуэт на фоне мерцающих огней Москвы является концентрированным воплощением не жалости, а одинокой силы, сжатой до предела, словно пружина, готовая в любой момент распрямиться.

Ставлю пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта и беззвучно направляюсь к ней, становясь рядом и тоже устремляя взгляд в окно. Несколько секунд мы молчим, погружённые в тишину, которая кажется громче любого крика в этом зале.

— Вам идёт одиночество, Вероника, — произношу тихо, но так, чтобы она отчётливо услышала меня в общем гуле. — Оно подчёркивает вашу силу.

Она не вздрагивает, лишь медленно поворачивает голову, и её глаза в полумраке кажутся почти чёрными и бездонными.

— А вам идёт наблюдение, Руслан. Оно подчёркивает вашу профессию. Какая бы она ни была.

Её точный, выверенный ответ доказывает, что она не жертва, а равный мне игрок, и впервые за долгие годы это осознание смещает профессиональный азарт на второй план, уступая место чисто мужскому, хищному желанию сломать эту оборону, прорваться сквозь броню и добраться до того, что она так тщательно скрывает.

— Моя профессия — решать проблемы, — делаю шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство и улавливая тонкий, терпкий аромат её духов с нотками цитруса и горечи — запах опасности. — А у вас, кажется, намечается серьёзная проблема.

— У меня идеальная жизнь, — она произносит это с такой убийственной иронией, что на моих губах сама собой рождается кривая ухмылка. — Успешный муж, стабильный доход. О каких проблемах вы говорите?

— Я говорю о лжи, в которой вы живёте, Вероника. И вы слишком умны, чтобы не чувствовать, как эта ложь медленно, но верно вас душит.

Она напрягается, и её взгляд становится колючим, как осколки льда.

— Вы переходите границы.

— Границы существуют для тех, кто боится того, что за ними, а вы не боитесь. Вы просто устали притворяться.

Смотрю ей прямо в глаза, не давая отвести взгляд, и вижу, как в их глубине что-то дрогнуло, словно тонкий лёд под тяжестью правды.

— Я знаю, кто ты, Ника. И я знаю, что ты сделала для Алины Вороновой.

Вот оно. Имя, которое повисает в наступившей тишине, как сталь револьвера, приставленного к виску.

Ника заметно бледнеет, на её скулах проступают красные пятна, и она делает резкое движение, чтобы уйти, но я мягко и настойчиво беру её за локоть, ощущая пальцами тепло её кожи сквозь тонкую ткань платья.

— Не сейчас, — шепчу почти интимно, наклонившись к самому её уху. — Не делай глупостей.

Она застывает, и я чувствую, как всё её тело напружинилось, готовое к рывку, словно у пойманного зверя. Достаю из внутреннего кармана пиджака телефон и, открыв фотографию, протягиваю ей.

На экране её муж, Артём, стоит на парковке какого-то бизнес-центра и подобострастно улыбается, пожимая руку человеку, которого я знаю слишком хорошо. Этим человеком является Михаил «Седой», один из самых мерзких псов Геннадия Воронова, на чьей совести грехов больше, чем на всей московской братве.

Ника смотрит на экран, и я вижу, как её взгляд профессионального взломщика сканирует картинку, оценивая её на подлинность. Она не задаёт глупых вопросов, подделка ли это, потому что она знает.

Почти слышу, как в её голове с лязгом проворачиваются шестерни анализа, сопоставляя факты, и вижу, как стеклянный пол её мира покрывается густой сетью трещин.

— Твой муж не просто тебе изменяет, — тихо говорю, убирая телефон и возвращая его в карман. — Он тебя продал, сливает Воронову информацию о тебе, о каждом шаге, и я думаю, он даже не представляет, насколько серьёзны эти люди. Он просто мелкая сошка, которая хочет выслужиться, а ты — ставка в его жалкой игре.

Ника молчит, её дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Лицо превратилось в непроницаемую маску, но я вижу, как едва заметно подрагивают её губы.

— Что… что тебе нужно? — её голос хриплый, едва слышный, словно она говорит сквозь пелену шока.

— Мне нужна Алина, а тебе нужна правда. И защита. Воронов не оставит тебя в покое, теперь, когда он знает, что ты — ключ к ней, и твой муж втянул тебя в игру, из которой живыми выходят далеко не все.

Наклоняюсь ещё ближе, и мой голос становится ядовитым шёпотом у самого её уха, обжигая кожу.

— Я предлагаю тебе сделку, Вероника. Ты помогаешь мне найти твою подругу, а я помогаю тебе выбраться из этого дерьма. Я дам тебе всё, чтобы уничтожить твоего мужа. И я гарантирую, что люди Воронова тебя не тронут.

Ника медленно поднимает на меня глаза, и в них больше нет страха. Только холодная, расчётливая, всепоглощающая ярость. Ярость, от которой у меня по венам бежит обжигающий, пьянящий азарт.

— Я подумаю, — выдыхает она.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается и уходит... резко, чеканя шаг и не оглядываясь. В её гордо выпрямленной спине читается не бегство, а безмолвно принятый вызов.

Смотрю ей вслед, и на моих губах играет хищная улыбка. Я знаю, что она согласится, потому что хакеры не могут устоять перед сложной загадкой, преданные женщины не могут устоять перед возможностью отомстить, а умные женщины всегда выбирают сторону победителя.

Я только что предложил ей самую опасную головоломку в её жизни. Теперь мне остаётся только ждать. Ждать, когда она сама сделает шаг в расставленный мною капкан.

НИКА

Всего за семьдесят два часа жизнь, которую старательно склеивала из обломков, обратилась в горстку пыли, превратив мою квартиру в место преступления.

На паркете россыпью лежат фарфоровые осколки любимой кружки, которую я в приступе бессильной ярости швырнула в стену прошлой ночью, когда Артём снова написал о деловой встрече и не явился ночевать. Оглушительную тишину моего рухнувшего мира прорезал звонкий треск. Я не плакала, ведь слёзы это удел скорбящих, а я начала готовиться к войне.

В соседней комнате спит Артём, мой муж, человек, чьё ровное дыхание когда-то меня успокаивало, а теперь провоцирует приступы тошноты, поднимающейся от самого живота. Я слышу его безмятежное сопение и почти физически ощущаю, как мои пальцы, те самые, что сейчас с лихорадочной скоростью порхают над клавиатурой, вскрывая его жизнь, словно зашифрованный архив, сжимаются на его шее.