— Говори прямо.

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— Препарат вызвал острую аллергическую реакцию. Её организм отреагировал... не штатно. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел её убить. Стандартная доза для усыпления, но что-то пошло не так.

Не хотел убить.

Воронов хотел её усыпить, забрать с собой, использовать как козырь. Но что-то пошло не так, и он... просто бросил её. Оставил умирать в этой комнате, как сломанную игрушку.

— Она выживет?

Леонид молчит слишком долго. Слишком чертовски долго.

— Руслан... она впала в кому.

Мир вокруг меня останавливается. Звуки исчезают, стены сжимаются, и я чувствую, как пол уходит из-под ног.

— Что?

— Кома. Первой степени пока, — качает головой. — Мы делаем всё возможное. Детоксикация, поддержка жизненных функций, но нужно время. И честно? Я не могу дать никаких гарантий.

— Ты врач, — рычу, хватая его за отворот халата. — Ты должен...

— Я врач, а не бог, — спокойно отстраняет мою руку, и в его голосе слышна только усталость. — Её мозг пытается защитить себя, отключив всё лишнее. Иногда люди выходят из этого состояния через неделю. Иногда... не выходят никогда.

Отступаю на шаг, другой. Спина упирается в стену, и я сползаю по ней, не заботясь о том, как это выглядит. Опускаюсь прямо на холодный больничный пол, обхватываю голову руками.

Кома.

Она лежит там, за стеклом, подключённая к десятку приборов, и её сознание... где-то далеко, в месте, куда я не могу за ней последовать.

— Можно к ней? — спрашиваю, не поднимая головы.

— Через час, когда стабилизируем показатели.

Леонид уходит, и я слышу, как его шаги стихают в коридоре.

Час.

Снова поднимаю взгляд на стеклянную стену. Ника лежит неподвижно, грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату искусственной вентиляции. Провода и трубки опутывают её тело, как паутина, и она кажется такой маленькой, такой хрупкой среди всей этой мешанины из проводов и приборов.

В воздухе разлито удушающее сочетание хлорки и лекарств, безжалостно вытеснившее тонкий, едва уловимый аромат её духов, в котором смешиваются цветочные мотивы и мягкая сладость ванили, ещё утром оставлявшие свой след на моей коже. Теперь от него не осталось и следа. Лишь стерильный запах больничных стен заполняет пространство вокруг.

— Ты слышишь меня? — шепчу, прижимая ладонь к стеклу. — Ты там, внутри, слышишь?

Молчание. Только мерный писк монитора. Бип... бип... бип...

— Я найду его, — обещаю. — Я найду Воронова и заставлю его заплатить за каждую секунду, которую ты провела в этой комнате. За каждый грамм дряни, которую он влил в тебя. За каждый твой вдох, который сейчас делает за тебя машина.

Голос срывается, и я замолкаю, прикусывая губу до крови.

Проснись, Ника. Проснись и обзови меня манипулятором. Потребуй честности. Скажи, что ненавидишь меня за то, что заставил выбирать.

Только проснись.

Не знаю, сколько проходит времени. Минуты сливаются в бесформенную массу страха и ожидания. Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрю, как за стеклом суетятся врачи, как мигают экраны приборов, как тонкая линия кардиограммы рисует ленивые волны.

Шаги в коридоре.

Я узнаю их раньше, чем вижу их обладателя. Уверенные, размеренные, шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним. Шаги, которые я слышал тысячи раз за последние двадцать лет.

Сергей.

В дверном проёме возникает его фигура, словно тень, прорезавшая утренний свет. Ни звонков, ни предупреждений. Просто внезапное присутствие, нарушившее хрупкое равновесие тишины.

Безупречный костюм сидит на нём так, будто сшит по его телу, каждая деталь продумана до мелочей. Его глаза, как острые лезвия, мгновенно находят меня, сидящего на полу, и этот взгляд прожигает насквозь, будто выуживая из меня все тайны.

Я вижу, как меняется его лицо. В глазах мелькает нечто, что напоминает удивление, словно нечто разрушило привычную броню хладнокровия. За все годы нашей дружбы он никогда не видел меня таким: сидящим на полу больничного коридора, без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки и глазами, которые, должно быть, выдают всё, что я так старательно прятал.

— Максим позвонил, — говорит Сергей вместо приветствия, в его тоне слышится напряжение.

Делает шаг ко мне, затем ещё один.

— Кто там, Руслан?

Его взгляд скользит к стеклянной стене реанимации, к неподвижной фигуре на кровати, опутанной проводами и трубками.

— Ника, — отвечаю, и её имя звучит, как выдох умирающего.

— Хакер? — Сергей хмурится, вспоминая. — Та, которую ты использовал для поиска Алины?

— Да.

Он молчит, переваривая информацию. Его глаза снова возвращаются к моему лицу, изучают, анализируют. Сергей всегда умел читать людей, как открытую книгу. Это сделало его тем, кто он есть.

— И почему ты сидишь на полу и выглядишь так, словно у тебя вырвали сердце?

Молчу. Мой отказ от ответа звучит громче любой реплики, оглушая тишину между нами.

Сергей на мгновение закрывает глаза, словно пытаясь собрать себя вместе. Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде отражается горечь, пропитанная осознанием, которое приходит лишь к тому, кто уже однажды прошёл через этот болезненный ад.

— Руслан...

— Не надо.

— Ты влюбился, — выносит приговор, произнесённый тем же тоном, каким объявляют диагноз неизлечимой болезни.

— Я... — начинаю и замолкаю, потому что какой смысл отрицать очевидное?

Сергей медленно качает головой, и в его глазах отражается не ярость и не осуждение, а нечто куда более тяжелое. Глубокая усталость, пропитанная горечью, и едва различимый отблеск собственных воспоминаний, наполненных болью.

— Я говорил тебе, — его голос тих. — Быть осторожным с этой девчонкой.

— Помню.

— И что ты мне ответил?

— Что я всегда осторожен.

Его лицо кривит горькая гримаса.

— Мы оба знаем, чего стоит наша осторожность, когда дело касается женщин.

Он опускается на пол рядом со мной. Прямо в своём костюме за несколько тысяч долларов, не заботясь о холодном кафеле и больничной пыли.

Мелькает абсурдная мысль: Костюм от Brioni. Мария Ивановна нас убьёт обоих, когда увидит пятна. На губах почти появляется тень кривой улыбки. Старый Руслан всё ещё где-то внутри, пытается защититься иронией от боли.

Жест Сергея красноречивее любых слов. Мы сидим плечом к плечу, как в старые времена, когда были ещё мальчишками, и мир казался проще.

— Алина, — произносит он имя, словно пробуя его на вкус, — оказалась ядом. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

Знаю. Я был рядом, когда он узнал правду о ней. Я держал его, когда он ревел от ярости и боли, разнося в щепки свой кабинет. Уговаривал его не убивать её, когда он был готов сделать это собственными руками.

— Здесь всё иначе, — говорю я, хотя сам не уверен.

— Нет, — Сергей качает головой. — Всё повторяется. Мы находим женщин, которые взламывают нашу защиту. Женщин, которые видят нас насквозь. И каждый раз думаем, что с нами будет иначе.

— Ника не шпионка.

— Алина тоже не была шпионкой. Она была солдатом, — он смотрит на меня, и в его глазах — та же боль, которую я чувствую сейчас. — От этого яд не становится менее смертельным, Руслан.

Молчу. Что тут скажешь? Он чертовски прав, и я ненавижу его за эту правоту.

— Расскажи мне, — говорит он наконец. — Всё.

И я рассказываю.

Про слежку за Никой, про вербовку, про наши условия и наши поединки. Про то, как она взламывала мою защиту. Не компьютерную, а ту, что я выстраивал годами вокруг своей души. Про ночи, проведённые вместе, про утро, когда она услышала, как я отдаю приказы, и я увидел страх в её глазах. Про её побег к Воронову и про то, как я нашёл её на грани смерти.

Сергей слушает молча, не перебивая. Его лицо остаётся непроницаемым, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы видеть, как работает его разум, анализируя каждое моё слово.