— Вероника Андреевна, — произносит он. — Вас ждут.

Голос ровный, механический. Хорошо обученная марионетка.

Прохожу мимо него, чувствуя его взгляд на спине. Дверь открывается бесшумно, и я оказываюсь в просторном холле, обставленном с той сдержанной роскошью, которую предпочитают люди, привыкшие к настоящей власти. Никаких показных излишеств. Только качество, которое невозможно подделать.

Аромат ударяет в нос мгновенно, заполняя сознание прежде, чем я успеваю хоть как-то подготовиться. Смесь дорогого табака, терпкого сандалового дерева и старых, чуть выцветших страниц книг неспешно окутывает меня, словно призрак прошлого, который я так отчаянно пыталась изгнать из своей памяти.

— Вероника, — его голос звучит мягко и вкрадчиво, обволакивая словно тёплый шёлк, когда-то казавшийся мне голосом мудрого наставника.

Геннадий Воронов стоит в дверях гостиной, и время словно сворачивается в точку. Он почти не изменился за три года — та же аккуратная седина, те же очки в тонкой оправе, та же мягкая, отеческая улыбка на губах. Только глаза. Глаза стали ещё холоднее, ещё более пустыми, словно за ними вообще ничего не осталось.

— Здравствуй, моя девочка, — он разводит руки в приглашающем жесте. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда была умнее остальных.

Стою неподвижно, не позволяя себе ни шагнуть вперёд, ни отступить. Каждая клетка моего тела кричит об опасности, но я заставляю себя дышать ровно.

— Где Алина? — прямой вопрос. Никаких прелюдий.

Воронов качает головой, и в этом жесте столько снисходительной нежности, что меня начинает тошнить.

— Всё такая же нетерпеливая. Войди, выпей чаю. Дорога была долгой.

— Я не за чаем пришла.

— Конечно, нет, — он делает шаг в сторону, открывая проход в гостиную. — Но некоторые разговоры требуют... антуража. Ты ведь помнишь, как я ценю форму?

Помню, как часы методичной работы превращались в кропотливое совершенствование каждой детали операции, где каждое слово легенды и каждый жест обретали точность, достойную настоящего искусства. Для него манипуляция — не просто инструмент, а священный ритуал, в котором он находит вдохновение, как художник в создании шедевра.

Вхожу в гостиную, где потрескивание настоящих дров в камине сливается с тихим шёпотом пламени, отбрасывающим тёплые отблески на стены. Два кресла, обитых тёмной кожей, стоят напротив друг друга, как безмолвные собеседники, а между ними на небольшом столике уютно устроились изящный фарфоровый чайник, две тонкостенные чашки и вазочка с аккуратно выложенным печеньем.

Всё здесь кажется созданным с холодной точностью, словно это не просто комната, а сцена, на которой невидимый режиссёр вот-вот начнёт свой спектакль, а мне отведена роль, которую я не выбирала.

— Садись, — Воронов указывает на одно из кресел. — Ты устала. Я вижу по твоим глазам.

Сажусь, но на самый край, готовая вскочить в любую секунду. Он занимает второе кресло, наливает чай с неторопливостью человека, у которого впереди вечность.

— Знаешь, — говорит он, передавая мне чашку, — я следил за тобой все эти три года. Твой брак с Волковым был... разочарованием. Ты заслуживала лучшего.

— Волков работал на тебя.

— Конечно, — Воронов пожимает плечами с той небрежностью, с какой признаются в мелких шалостях. — Мне нужно было за тобой присматривать. Ты — мой лучший актив, Вероника. Я не мог позволить тебе... потеряться.

Чашка обжигает пальцы, но я сжимаю её крепче, словно пытаюсь удержать в руках ускользающую реальность. Зелёный чай, пахнущий тонкими нотками мяты и мелиссы, наполняет пространство знакомым, почти домашним ароматом.

Медленно подношу чашку к губам и делаю осторожный глоток; горячая жидкость обжигает, обдавая язык нежной сладостью и прохладой мяты и мелиссы, словно пытаясь успокоить мои расшатанные нервы.

— Ты приставил ко мне мужа-шпиона?

— Я дал тебе иллюзию нормальной жизни, которой ты так отчаянно хотела, — он отпивает чай, глядя на меня поверх очков. — Дом, стабильность, ощущение безопасности. Разве не то, о чём ты мечтала?

— Тюрьма.

— Всё — тюрьма, моя дорогая. Вопрос лишь в размере клетки и качестве решёток. Я дал тебе золотую клетку. Асланов даёт тебе клетку с бриллиантами. Разница только в декоре.

Внутри вспыхивает злость, которую я слишком долго держала на цепи.

— Разница в том, что у Руслана дверь открыта, — выплёвываю я. — А ты заварил мою наглухо.

Имя Руслана, сорвавшееся с губ, отдается в груди глухой, острой болью, разливающейся по телу, словно яд. Воронов, как всегда, замечает мельчайшие изменения, и уголки его губ чуть поднимаются, складываясь в хищную, почти насмешливую улыбку, будто он читает твои мысли и смакуя наслаждается увиденным.

— О да, — тянет он. — Руслан Асланов. Любопытный выбор. Я, признаться, удивлён. Ты всегда предпочитала... безопасные варианты. А он — воплощение опасности.

— Ты ничего о нём не знаешь.

— Я знаю всё, Вероника. Знаю, что он — правая рука Ковалёва. Знаю, что он убивает без сожаления и манипулирует без угрызений совести. Знаю, что ты делишь с ним постель, — пауза, во время которой его взгляд становится почти отеческим. — И знаю, что ты влюбилась.

Молчу. Любое слово будет использовано против меня. Делаю ещё глоток чая, чтобы занять руки.

— Так банально, — вздыхает Воронов. — И так... человечно. Ты, моё идеальное создание, оказалась подвержена тем же слабостям, что и все остальные. Любовь. Привязанность. Потребность в защите.

— Хватит, — твёрже, чем я ожидала. — Я пришла за информацией об Алине. Давай её — и я уйду.

Воронов ставит чашку на столик с мягким стуком. Откидывается в кресле, складывает руки на груди. Поза расслабленная, но я вижу, как напряглись его плечи. Он подошёл к главному.

— Алина, — произносит он с каким-то странным удовольствием. — Моя блудная дочь. Ты знаешь, она была моим величайшим творением? Идеальный агент. Идеальное оружие. И она предала меня ради... любви.

— Она выбрала жизнь.

— Она выбрала слабость, — резко обрывает он, и на мгновение маска добродушия слетает, обнажая холод и безжалостность, но в следующую секунду она возвращается. — Впрочем, неважно. Важно то, что она сейчас в смертельной опасности.

— Откуда?

Воронов встаёт и подходит к камину. Смотрит на огонь, и его силуэт превращается в чёрный контур на фоне пламени.

— Ты ведь знаешь, что Ковалёв ищет её?

Конечно знаю.

— Но Ковалёв — не единственный игрок, — продолжает Воронов, не оборачиваясь. — Помнишь операцию в Стамбуле? Ту, где Алина должна была соблазнить чеченского полевого командира и выкрасть список его спонсоров?

Помню за полгода до Ковалёва.

— Она справилась слишком блестяще. Список попал не только ко мне, но и к конкурентам того командира. Началась резня. Его людей вырезали целыми семьями. А он... — Воронов оборачивается, и в свете камина его лицо кажется маской. — Он выжил. И он знает, кто его предал.

Холод проползает по позвоночнику.

— И?

— И три дня назад его люди купили доступ к базе данных всех рейсов из Москвы за последние четыре года, — почти буднично. — Они методично проверяют каждую женщину, которая вылетала одна, без багажа, по поддельным документам. У них неограниченные ресурсы и одна цель — найти «Киру». Они не будут разговаривать, Ника. Они будут резать. Медленно. И на камеру, чтобы послать запись всем, кто посмеет их трогать.

Чашка выскальзывает из пальцев, ударяется о край столика. Горячий чай разливается по дереву, но я не замечаю.

— Когда?

— По моим данным, у них уже есть список из двенадцати кандидатур. Алина — в тройке приоритетных. Они проверят каждую. Вопрос недели, максимум двух.

Воздуха не хватает. Я вижу Алину. Вижу трёхлетнего ребёнка, о котором кроме меня никто не знает. Вижу, как к их двери в маленькой квартире ломятся люди с ножами.

— Что ты хочешь?

Воронов наклоняется вперёд, и его глаза за стёклами очков блестят.