— Хорошо. Очень хорошо. Вы провели в коме чуть больше двух суток. Показатели стабильны. Сейчас мы извлечём трубку. Будет неприятно, но быстро. Готовы?

Моргаю дважды. Хотя «готова» — сильное преувеличение.

Леонид склоняется, проверяя мои зрачки фонариком. Морщусь,но не отворачиваюсь.

— Рефлексы в норме. Убираем.

Резкая вспышка боли в горле, спазм в груди. Секунда унизительной беспомощности, но потом — воздух. Первый жадный, хриплый вдох, который обжигает лёгкие, но принадлежит мне.

За стеклом Руслан стискивает кулаки . Он чувствует этот спазм вместе со мной.

Но воздух наконец наполняет мои лёгкие, заставляя их медленно расправляться, словно паруса, ловящие первый порыв ветра. Делаю глубокий вдох, позволяя жизни вернуться в тело, и выдох, хриплый, неровный, но по-настоящему мой.

— Не торопитесь, — Леонид подносит к губам стакан с водой. Делаю глоток через трубочку. Тёплая, безвкусная вода кажется божественной. Горло, саднящее после трубки, немного отпускает.

— Что... — едва слышный голос... — Что случилось?

— Ваш организм дал острую реакцию на седативный препарат. Вас доставили в критическом состоянии.

— Кто... доставил?

Леонид бросает взгляд на стеклянную стену.

— Руслан Асланов. Он не покидал клинику с момента вашего поступления. Двое суток.

— Он может войти?

Леонид качает головой.

— Мне нужно проверить ваши когнитивные функции. Потом переведём вас в обычную палату.

— Когнитивные функции, — повторяю, и в голосе прорезается подобие моего сарказма. — Вы левша, носите обручальное кольцо на правой руке — вдовец или разведён. А Руслан за стеклом не спал минимум сорок часов: зрачки расширены, координация нарушена. Достаточно?

Леонид смотрит на меня, снимает очки, протирает их и надевает обратно.

— Когнитивные функции в полном порядке.

Он задаёт ещё несколько вопросов. Отвечаю хрипло, но правильно.

— Вероника, — говорит он наконец, — вам очень повезло. Ещё час — и мы бы не разговаривали. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел летального исхода. Но он не знал о вашей реакции, и...

— Типично для Воронова, — перебиваю, и горло сжимается от ярости. — Он всегда считал, что знает всё, но забыл одну деталь в моём досье.

— Вам нужно отдыхать. Я распоряжусь о переводе. Там не будет стекла.

— Спасибо, — слова дерут горло.

Леонид кивает и выходит. Медсестра остаётся, но я её не замечаю. Мой взгляд прикован к Руслану. Он стоит, прижав ладони к стеклу, его губы шевелятся. Я читаю: «Ты проснулась. Ты проснулась. Господи, ты проснулась.»

Поднимаю свободную руку и снова прижимаю к стеклу. Мои пальцы дрожат. Его — тоже.

Два дня он сидел здесь.

Горячая капля скатывается по щеке. Я, Вероника Соколова, хакер с татуировкой «Trust no one», плачу, глядя на мужчину через стеклянную стену.

Время снова теряет форму. Наконец — движение. Входят двое санитаров с каталкой.

— Переводим, — объявляет Леонид. — Состояние стабильное.

— Я полна сюрпризов, — хриплю.

Перекладывание на каталку — ад. Каждое движение отдаётся болью. Тело протестует против чужих прикосновений. Молчу, закусив губу.

Каталка выезжает в коридор. Свет здесь мягче. Потолок плывёт над головой.

Палата похожа на номер в дорогом отеле. Широкая кровать, кресло у окна, букет белых роз на тумбочке. Рядом термос и нетронутый бутерброд.

Меня перекладывают, подключают монитор. Тот же бип-бип-бип , но тише.

— Через пять минут пущу посетителя, — говорит Леонид. — Если хотите.

— Если я скажу «нет», он всё равно войдёт, — отвечаю. — Он не принимает отказы.

— Я заметил. Пять минут. И, Вероника... я рад, что вы проснулись.

— Я тоже.

Как только дверь за ним закрывается, комната погружается в тишину. Остаюсь одна, распластанная на постели, словно выброшенная на берег волна. Пять минут тянутся бесконечно, каждая из них давит, словно слоистое одеяло, которым меня накрывает эта пустота. Лежу неподвижно, словно пытаюсь собрать осколки себя, разбросанные по комнате вместе с остывшими эмоциями.

Кто я сейчас? Та Ника, что сбежала к Воронову? Та идиотка, что решила в одиночку переиграть манипулятора? Или женщина, ждущая мужчину, чьё присутствие — единственное, что имеет значение?

Trust no one.

Татуировка на предплечье. Правило, защищавшее меня от всех.

Быстрые шаги в коридоре. Дверь открывается.

Он стоит на пороге. Руслан Асланов, серый кардинал, мастер манипуляций,— и выглядит так, будто его самого вытащили из комы. Помятая рубашка, щетина, круги под глазами. В руке — зажигалка, которую я забрала в ту ночь. Он сжимает её так, словно она удерживает его на ногах.

Мы смотрим друг на друга. Три метра больничного линолеума кажутся одновременно бесконечностью и ничем.

— Ты выглядишь неважно, — говорю, и мой сиплый, хриплый голос заставляет его... скривиться?

Он преодолевает разделяющее нас расстояние с пугающей сдержанностью, превращая каждое движение в битву с желанием сорваться на бег, и лишь когда матрас прогибается под его весом, а горячие пальцы находят мою ладонь, маска ледяного спокойствия дает трещину.

Меня накрывает густая и дурманящая волна его запаха, в котором ноты сандала и горького кофе смешиваются с резким ароматом адреналина, действуя на сознание сильнее любого наркотика. Я жадно впитываю тактильные ощущения, считывая подушечками пальцев жесткие мозоли, старый шрам на костяшке и тот бешеный ритм пульса, который грохочет в его венах громче любых слов.

— Ты... — начинает он, и голос срывается. Сглатывает. — Ты...

— Жива, — заканчиваю за него. — Удивительно, правда? Учитывая мой талант вляпываться в неприятности.

Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли. Я не отдёргиваю руку.

— Леонид сказал, ты сидел здесь два дня, — хриплю.

— Три, — поправляет он, и его голос глух, будто каждое слово приходится выдирать клещами. — Считая сегодня.

— Три дня без сна? Ты в курсе, что после семидесяти двух часов без сна начинаются галлюцинации? Может, я — одна из них.

— Если ты галлюцинация, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание, — то самая язвительная и невыносимая в истории психиатрии.

— Считаешь это комплиментом?

— Конечно.

Его свободная рука невесомо касается моей щеки. Пальцы проводят по скуле и замирают на шее, где бьётся пульс. Словно проверяя, что я настоящая. Его прикосновение — нежное, почти невесомое, так не похожее на его обычную собственническую хватку, что у меня снова щиплет глаза.

Не плачь. Хватит.

— Я думал, ты умрёшь, — говорит он тихо. В этих четырёх словах — весь страх, вся ярость, всё отчаяние, вся любовь, которую он не умеет выражать.

Голос срывается, и он утыкается лбом в мою ладонь. Его плечи вздрагивают.

— Я тоже, — отвечаю честно. — Там, в темноте... было тихо.

Его челюсть сжимается, на виске пульсирует жилка.

— Воронов, — произносит он, и имя звучит как приговор.

— Да.

— Он отравил тебя.

— По сути — усыпил. Моя реакция — незапланированный бонус. Даже кукловоды не читают мелкий шрифт.

— Не смешно, — в его голосе прорезается сталь. Тот Руслан, от которого я хотела сбежать. Тот, с кем решила остаться.

— Я знаю, но если я не буду шутить, я начну кричать.

Он молчит. Большой палец рисует круги на моей ладони. Простое движение, успокаивающее лучше любого седативного.

— Я сбежала к нему, — говорю, потому что это нужно сказать. — Отключила камеры и сбежала, как последняя идиотка.

— Ты хотела защитить меня,— он констатирует, без обвинения, только усталость.

— Я хотела закончить это сама. Думала, что смогу переиграть его. Использовать его ловушку. Я... — голос срывается. — Я была самонадеянной дурой.

— Была, — соглашается, и я понимаю, что именно его безжалостная честность сейчас необходима мне больше всего на свете, ведь я ищу не притворного утешения, а исключительно правды.