И среди этого цифрового кладбища я нахожу её.

Алина Воронова. Оперативный псевдоним: Кира Орлова.

Папка, разбитая на разделы. Детство. Тренировки. Операции. И последний раздел, датированный всего неделей назад:

«Текущее местоположение: подтверждено. Владивосток».

Пальцы замирают над клавиатурой. Чёртов Владивосток. На другом конце страны, у самого края земли, где заканчивается континент и начинается океан. Вот куда она сбежала. Вот где пряталась все эти годы, пока Сергей методично перекапывал каждый город от Калининграда до Иркутска.

Воронов всё это время знал, где она?

Если он знал, значит что-то планировал. Воронов не из тех, кто собирает информацию просто так. Каждый его шаг имеет цель, каждое действие — часть более крупной игры. Он держал эту информацию как козырь в рукаве. Вопрос: для какой игры?

Закрываю ноутбук и откидываюсь в кресле, массируя переносицу. Голова раскалывается от недосыпа и избытка кофеина.

Взгляд автоматически скользит к стеклянной стене. К ней.

Ника лежит неподвижно, и в этой неподвижности есть что-то невыносимое. Смотрю на её бледные губы и вспоминаю их вкус. Вишнёвая помада и привкус кофе, который мы делили по утрам. Вспоминаю, как эти губы шептали моё имя в темноте, как они изгибались в той насмешливой улыбке, которой она встречала все мои попытки её контролировать.

Мой взгляд задерживается на её руке, лежащей поверх одеяла, опутанной капельницами. Эти длинные пальцы впивались в мои плечи ночью с такой силой, что я потом по два дня ходил с метками. Она была везде: её запах на моей коже, её вкус на моём языке, её хриплый от страсти голос звучит в ушах.

Она лежит передо мной, неподвижная, словно застывшая в чужом, недосягаемом мире, который я не способен достичь, как бы ни старался. Её тишина давит, безмолвие кричит громче любых слов, и этот хрупкий образ, такой далекий и чужой сейчас, режет меня на части, будто острые осколки стекла, оставляя невидимые, но глубокие раны.

По коридору доносятся шаги, и я безошибочно узнаю их ритм. Уверенный, ровный, но с едва заметной, почти неуловимой поспешностью, которая раньше ему была не свойственна. Движение человека, привыкшего держать всё под контролем, но сейчас явно находящегося на грани, хоть и старательно скрывающего это.

Сергей.

Он появляется в дверях, и я вижу, что за эти два дня он постарел на год. Тёмные глубокие круги под глазами. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, пиджак помят так, будто он спал в нём. Для того, кто обычно выглядит так, словно сошёл с обложки Forbes, это почти признание в полном крахе.

— Как она? — спрашивает вместо приветствия, кивнув в сторону стеклянной стены.

— Без изменений, — отвечаю. Я слышал эти слова уже столько раз за эти двое суток, что они потеряли смысл и превратились в мантру. — Леонид говорит, это хороший знак. Стабильность. Но…

— Но она всё ещё в коме.

— Да.

Сергей подходит ближе, останавливается рядом с моим креслом. Его взгляд скользит по неподвижной Нике, опутанной проводами, такой маленькой среди всего этого медицинского оборудования. Она казалась мне сильной, почти неуязвимой в своей дерзости. А сейчас… сейчас она похожа на сломанную куклу, которую кто-то небрежно бросил на больничную койку.

— Ты выглядишь как дерьмо, — констатирует он без обиняков.

— Спасибо. Ты тоже не образец свежести.

Его губы слегка дрогнули, намекая на улыбку, которая так и не сформировалась полностью.

— Когда последний раз спал?

— Не помню, — честный ответ. Где-то между третьей чашкой кофе и седьмой проверкой показателей монитора время перестало существовать.

— Ел?

— Максим приносил что-то. Кажется, бутерброды, — я действительно не помню, что это было. Помню только, что жевал механически, не чувствуя вкуса, глядя на экран кардиомонитора.

— «Кажется», — Сергей качает головой с тем выражением, которое я видел сотни раз за годы нашей дружбы. Смесь раздражения и беспокойства. — Руслан, ты мне нужен живым и функционирующим. Если ты свалишься от истощения, кто будет координировать операцию?

— Ты, очевидно.

— Я не ты, — он садится в соседнее кресло, и его колени почти касаются моих. Близость, которую он редко позволяет себе с кем-либо. — У меня нет твоего мозга, твоих связей, твоего… — он делает неопределённый жест рукой, словно пытаясь охватить что-то невидимое, — …всего этого. Ты — моя правая рука. Не заставляй меня искать замену.

— Это угроза?

— Это просьба.

Мы молчим. За стеклом медсестра проверяет показания приборов, что-то записывает в планшет. Её движения отточены, профессиональны, лишены эмоций. Для неё Ника — ещё одна пациентка.

Бип… бип… бип…

Этот звук — метроном моей новой реальности.

— Есть новости? — спрашиваю наконец, чтобы разбить эту давящую тишину.

— Воронов как сквозь землю провалился, — Сергей трёт виски, и я замечаю, как дрожат его пальцы. Едва заметно, но я знаю его слишком хорошо. — Мои люди прочесали все его известные адреса. Ничего. Он готовился к бегству заранее. Он всегда на три шага впереди.

От этой констатации хочется выть.

— Был. Теперь у нас его данные, — открываю ноутбук, разворачиваю экран к Сергею. Голубоватый свет ложится на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Мои люди закончили расшифровку. Здесь… — делаю паузу, понимая, что следующие несколько минут изменят всё, — …здесь много всего. Его агентурная сеть, финансовые потоки, компромат на половину московской элиты, но есть один файл, который тебе нужно увидеть.

Открываю папку с именем Алины. Сергей замирает, и я вижу, как напрягаются мышцы его челюсти. Словно кто-то внутри него резко натянул все струны до предела.

— Что это?

— Он знает, где она.

Сергей внимательно смотрит на экран, и я замечаю, как его лицо постепенно преображается, словно кто-то осторожно, но неумолимо разрушает его изнутри. Его зрачки расширяются, губы слегка приоткрываются, дыхание останавливается, а напряжение, как незримая тень, медленно окутывает его фигуру.

Текущее местоположение: Владивосток. Адрес подтверждён.

Потом — боль. Такая острая, что я почти физически ощущаю её. Его глаза стекленеют, губы сжимаются в тонкую линию.

И наконец — расчётливая ярость, которая делает его по-настоящему опасным. Ярость человека, которого предали дважды: сначала она, потом Воронов, который держал эту информацию как козырь.

— Владивосток, — произносит он глухо, словно из глубины колодца.

— Да.

Сергей резко захлопывает ноутбук. Звук получается неожиданно громким в больничной тишине. Сергей резко встаёт, и кресло отъезжает назад, с глухим стуком ударяясь о стену. Он начинает мерить комнату шагами. Три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке.

— Три года, — говорит он, и в его тоне слышится надлом. Трещина в броне, которую он носит не снимая. — Три грёбаных года я искал её. Нанимал лучших детективов, тратил миллионы. Каждый след, каждая зацепка — в никуда.

— Сергей…

— Мне плевать, — Сергей оборачивается, и его глаза встречаются с моими. — Я лечу туда.

— Что?

— Ты слышал. Я лечу во Владивосток сегодня.

— Сергей, это безумие.

— Это необходимость.

Подхожу к нему, встаю на пути. Он выше меня на полголовы, шире в плечах, и если он решит меня оттолкнуть — я не удержу. Но я должен попытаться.

— Послушай меня внимательно, — говорю жёстко, жёстче, чем когда-либо говорил с ним. — Ты не в том состоянии, чтобы принимать такие решения. Ты не спал нормально неделю, ты на взводе, ты…

— Я в порядке.

— Нет, — не даю ему договорить. — Ты не в порядке. Посмотри на себя. Ты держишься на чистой силе воли и адреналине. И если ты сейчас ворвёшься к Алине, как ураган, ты разрушишь всё. Её жизнь, свою жизнь, любой шанс на…

— На что? — спрашивает он опасно тихо. — На прощение? На примирение? Ты правда думаешь, что это возможно?