Дарён зашипел, выгнув спину дугой, готовясь к прыжку. Вранко расправил крылья, собираясь в любой миг броситься на защиту. Пелагея зашипела и потянула к ним руки.

— Не тронь моих друзей, ведьма, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, готовая смести всё на своём пути.

Пелагея усмехнулась одними губами и, словно тень, скользнула в комнату, не касаясь половиц — казалось, она плыла над полом.

— Не ведьма я, а такая же хранительница, как и ты, Любава. Только избрала иной путь, — она остановилась у стола и провела рукой над свечой, словно лаская её. — Да, это Фрол. Когда-то любила его больше жизни. Он сгинул в проклятом походе, но я не смирилась, не отпустила. Века минули, а я всё ищу способ вернуть его в этот мир, вдохнуть в него искру жизни.

— Так это ты… — слова застряли комом в горле. — Так ты для этого души невинные собирала? И Буяна…

— Сила нужна великая для такого дела, — кивнула Пелагея. — Души сильные, чистые. Особливо детские. Буян твой — ключ последний. В нём сила древняя, родовая спит…

— Что ты с ним сделала? — спросила я, чувствуя, как удушливый запах горя и невосполнимой утраты сгущается вокруг, словно саван.

— Призрак его в доме был заперт, — Пелагея расплылась в довольной улыбке, как кошка, полакомившаяся сметаной. — Тело же… — она запнулась, будто споткнувшись о край пропасти, поняв, что сорвалось с языка лишнее.

— Тело? — я подалась вперёд, словно подгоняемая порывом ветра. — Значит, он жив?

Пелагея поджала губы, будто пробуя на вкус горькую правду, но затем небрежно махнула рукой, отбрасывая её, как назойливую муху.

— Тело его лежит в сохранности в моей Костяной башне, как драгоценный артефакт под стеклом. Но без души — это лишь пустая оболочка, жалкая тень былого величия.

Ярость вскипела в моей груди, обжигая изнутри, застилая глаза алой пеленой. Мир сузился до точки, пульсирующей от гнева.

— Не отдам его душу! — выкрикнула я, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — И тело верну!

Пелагея не разозлилась, лишь печально улыбнулась, словно глядя на глупого ребёнка.

— Упрямство твоё понятно мне. А сама разве не рвёшься душой к своему возлюбленному? Разве не готова на всё, чтобы вдохнуть жизнь в его угасшие глаза? — она подошла ближе, и я почувствовала, как от её волос веет терпким ароматом полыни и дымом костров, словно она сама — порождение тёмного леса. — Предлагаю сделку, Любава. Помоги мне в ритуале воскрешения, и я отпущу твоего Буяна. Клянусь кровью своей, древними силами и пеплом предков.

— Врёшь! — Вранко, чёрный, как сама ночь, каркнул с подоконника, разорвав тишину своим предостережением. — Не верь ей, Любава! В её словах — яд!

— Молчи! — Пелагея взмахнула рукой, и Вранко словно подавился криком, забился в немом отчаянии.

Сердце моё разрывалось на части от боли, тоски и отравляющего страха. Перед глазами встал живой образ Буяна — его глаза, полные озорного огня, улыбка, согревающая душу, сильные руки, державшие меня в объятиях.

— Хочу видеть его тело, — сказала я твёрдо, собирая волю в кулак. — Отведи меня в Костяную башню. Покажи мне, что он жив. Докажи, что ты не лжёшь.

Пелагея прищурилась, словно хищная птица, впиваясь взглядом в моё лицо.

— Хитришь, девонька? — промурлыкала она, касаясь моей щеки пальцами, холодными, как речной лёд. — Али думаешь, меня, древнюю, обмануть сможешь? Веками живу, таких, как ты, перевидала.

— Не хитрю, — ответила я, глядя прямо в немигающие глаза. — Но и слепо верить не стану. Покажи мне тело Буяна и его душу, тогда и помогу.

От Пелагеи пахнуло терпким запахом раздражения, словно полынью, но она быстро взяла себя в руки, накинув маску благодушия.

— Будь по-твоему. Завтра на закате приходи к Костяной башне. Увидишь бренную плоть возлюбленного, а после обсудим детали ритуала. Она повернулась к двери, но, словно опомнившись, замерла на пороге, обернувшись через плечо. — И не вздумай искать обходные пути, Любава. Судьба Буяна в твоих руках. Один неверный шаг — и его душа развеется по ветру, как пепел от костра, а тело обратится в прах, развеянный по полю.

Когда дверь с тихим скрипом закрылась, колени мои подогнулись. Я рухнула на лавку, дрожа всем телом, словно осенний лист на ветру. Дарён, почувствовав мою слабость, запрыгнул ко мне на колени, прижавшись тёплым боком.

— Что делать будешь, хозяйка? — спросил он тихо, заглядывая в глаза.

Я погладила его по шелковистой шерсти, глядя на одинокую чёрную свечу. Пламя её трепетало, словно живое существо, попавшее в беду, молящее о спасении.

— То, что должна, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается огонь решимости, вытесняя страх. — Не только Буяна спасу, но и все души, что Пелагея в плену держит. И Фрола отпущу на вечный покой, чтобы не мучился.

Вранко, освободившийся от колдовских пут, подлетел и, кружась над головой, проговорил:

— Опасно это, Любава. Пелагея силу страшную накопила за века свои.

— Но у меня есть вы, — улыбнулась ворону. — И правда на моей стороне. И сила, что недавно начала пробуждаться.

Я жадно вдохнула, пытаясь ухватить запах грядущего. Сквозь едкий дым горечи и липкий страх пробивался тонкий, едва уловимый аромат надежды — хрупкий росток, тянущийся к свету.

Взгляд скользнул к окну, за которым чернела стена леса, закутанная в саван тумана. Там, в сердце его, в Костяной башне, покоилось бездыханное тело моего Буяна, а дух его томился в ледяных объятиях колдовства.

— Держись, родной, — прошептала я в ночь, словно обращалась к самой тьме. — Я иду за тобой. Вырву тебя из плена, верну и тело, и душу, чего бы мне это ни стоило.

Чёрная свеча на столе вдруг вспыхнула, озарив комнату пляшущими тенями, словно отвечая на мой шёпот. В её трепетном пламени на миг мелькнуло лицо мужчины — прекрасное, но искажённое печатью векового заточения. Фрол. Он тоже ждал освобождения. Ждал, когда я исполню свой долг.

Решение окрепло внутри, как молодой дуб после грозы. Завтра начнётся битва за души. И я не имела права её проиграть.

Ночь растворилась в дымке рассвета, день промелькнул, не оставив следа. Сумерки подкрались к избе, окутывая, словно паук оплетает старый пень липкой сетью. Я, как зачарованная, сидела у окна, вглядываясь в непроглядную тьму, пока Дарён, свернувшись калачиком, мирно дремал у моих ног. Вранко, примостившись на жерди под потолком, изредка вздрагивал, расправляя свои вороные перья, словно предчувствуя грядущее.

— Солнце клонится к закату, — прошептала я, поднимаясь с лавки. — Пора отправляться к Костяной башне. Дарён лениво потянулся, выгнув спину дугой, и настороженно взглянул на меня своими янтарными глазами.

— Любава, а что, если ведьма обманет? Что, если в ловушку заманивает?

— Может, и обманет, — спокойно ответила я, затягивая пояс. — Но и я не с пустыми руками иду. Я достала из-за пазухи Око Истины, оберег от морока и наваждений. Воздух в избе словно сгустился, наполнился тревогой и ожиданием неминуемого.

— Идём, — прошептала я верным спутникам. — Пора Буяна из плена вызволять.

Костяная башня вздымалась над лесом, словно гнилой клык в пасти прожорливого чудовища. Белёсые стены, сложенные из костей позабытых тварей, сочились призрачным светом в сгущающихся сумерках. У входа, словно сотканная из теней, ждала Пелагея, закутанная в траурные одежды, будто сама ночь обрела плоть.

— Пришла, — не спросила, скорее пропела она, глядя на меня немигающим взором угольных глаз. — Смелая девка. Али, не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я, не отводя глаз. — Да только страх — плохой советчик, когда родного человека спасать надобно.

В уголках губ Пелагеи промелькнула тень, отдалённо напоминающая улыбку.

— Входи, — проскрипела она, отступая в зияющую чернотой пасть проёма. — Увидишь, что обещала.

Внутри воздух был густым и вязким, как болотная тина, пропитанный приторным дурманом трав, воска и ещё чего-то сладковато-гнилостного, отчего разум мутился. Дарён прижался к моим ногам, дрожа всем телом, а Вранко застыл, нахохлившись на плече, напряжённый, как натянутая тетива.