Голоса нарастали, сливаясь в общий поток. Шепотки, мольбы, всхлипы наполняли зал. Истории людей, чьи жизни оборвала Пелагея.

— Мур-мяу! Не слушай их, — Дарён тронул меня лапой, его янтарные глаза выражали беспокойство. — У тебя может разум от всего этого помутиться. Нам нужно найти...

— Знаю, — я сжала кулаки. — Душу возлюбленного Пелагеи. Ты уверен, что она здесь?

— Да, — произнёс кот.

Я пошла вперёд, рассматривая пламя каждой свечи. Красные, синие, зелёные, золотые — все разные, как судьбы людей. Некоторые горели ярко, другие едва мерцали.

— Как мы узнаем её? — спросила я, ощущая холодок по спине.

— Она будет отличаться, — Вранко поднялся к потолку. — Ищи самую древнюю свечу. Ту, что горит дольше всех. Ту, что хранит память веков.

Я шла осторожно, стараясь не задеть ни одной свечи. Голоса становились громче, словно души почувствовали моё присутствие.

И тогда я увидела её — в дальнем углу зала. Большую, почти в мой рост, чёрную, с пламенем цвета калины. Она стояла отдельно на каменном возвышении.

— Там, — сказала я, указав на яркий огонёк. В груди разлилось тепло, будто что-то внутри откликнулось на зов пламени.

Дарён зашипел, выгибая спину:

— Осторожно, Любава. Это не просто душа. Это ведьмино проклятие. Оно может быть опасным для тебя.

Я подошла к чёрной свече, ощущая, как каждый шаг даётся всё тяжелее, словно невидимые цепи оплетают ноги. Пламя слегка колебалось. Запах полыни и мёда окружил меня. Сердце забилось часто-часто, как у пойманной в силки птицы, отдаваясь в висках глухими ударами.

— Ты пришла..., — послышался глубокий, мужской голос, полный невыразимой печали. Он словно обволакивал меня, проникая под кожу, заставляя кровь бежать быстрее.

— Я ждал много лет...

— Кто ты? — прошептала я, и Слеза Алконоста в моём кармане потеплела, отзываясь на зов.

Пламя свечи взметнулось выше, и я снова услышала голос — глубокий, как омут лесного озера:

— Я тот, кто любил Пелагею больше жизни... До того как она стала ведьмой...

Я вглядывалась в кроваво-красное пламя. Оно пульсировало, словно живое сердце. В горле пересохло, а в глазах защипало от непрошенных слёз. Что-то древнее и могущественное коснулось моей души, оставляя на ней невидимую печать.

— Она держит души людей... — голос из пламени звучал как шелест осенних листьев. — Но меня — крепче остальных...

Холодок пробежал по моей спине, забираясь под ворот платья, словно ледяные пальцы призрака. Воздух в комнате стал густым, как мёд на морозе, тяжёлым для вдоха.

— Как мне освободить тебя? — спросила я.

Пламя свечи взметнулось выше, обдав меня волной жара, от которой защипало глаза.

— Освободи всех... — огонёк свечи вздрогнул, и я почувствовала запах полыни, смешанный с ароматом свежескошенной травы. — Мы связаны... Как звенья цепи... Как нити в полотне судьбы...

Слова отозвались болезненным эхом в груди. Я сжала камень в кармане так сильно, что острые края впились в ладонь, но эта боль была почти благословением. Она не давала мне потеряться в водовороте чужих эмоций, которые накатывали волнами, грозя захлестнуть с головой.

Вранко опустился рядом со мной, тяжело взмахнув крыльями.

— Теперь ты понимаешь, Любава? — спросил он. — Чтобы спасти Буяна, нужно разрушить власть Пелагеи. А для этого...

Я сглотнула комок, что встал поперёк горла.

— Нужно освободить все души, — закончила я, оглядывая бесконечное море свечей. — Все до единой.

Сотни свечей. Сотни душ. Сотни жизней, оборванных ведьмой.

Колени задрожали, грозя подкоситься. Я прикусила губу, чтобы не выдать смятения.

Дарён потёрся о мои ноги, его рыжая шерсть искрилась в полумраке, словно осыпанная крохотными искрами кузнечного горна.

— Это опасно, — предупредил он, выгибая спину. — Пелагея почувствует, что ты здесь, и придёт за тобой.

Его слова упали камнем в колодец моего страха, но вместо того, чтобы утонуть, я ощутила, как внутри разгорается ровное пламя решимости.

Пусть приходит. Я готова встретиться с ней.

Посмотрев на чёрную свечу, выпрямилась. В её пламени мне почудилось лицо — красивое, гордое, с глазами, полными тоски. Черты его менялись, но взгляд оставался неизменным — взгляд человека, познавшего и великую любовь, и великое разочарование.

— Я освобожу тебя, — прошептала я.

Что-то дрогнуло в воздухе. Пламя свечи взметнулось выше, и мне показалось, что я слышу далёкий вздох облегчения.

Слеза Алконоста в кармане внезапно ожила, пульсируя теплом. Я коснулась её через ткань, и сила древнего камня хлынула в мои жилы. Сердце забилось чаще.

Хор шепотков вокруг нарастал, превращаясь из едва различимого шелеста в многоголосое эхо. Голоса сплетались и расплетались, как нити в руках искусной пряхи.

— Спаси нас... — шептали одни, их слова царапали сознание, как коготки мелких зверьков.

— Освободи... — умоляли другие, их мольба обвивалась вокруг сердца, сжимая его невидимыми путами.

— Разорви узы крови... — требовали третьи, их голоса звенели сталью, от которой дрожали кости.

Я зажмурилась, пытаясь справиться с головокружением. Когда открыла глаза, мир вокруг казался ярче, острее.

Воздух наполнился ароматами — мёд смешивался со зверобоем, свежескошенная трава переплеталась с солью слёз. Почувствовала, как между лопаток медленно стекает капелька пота, щекоча кожу, как дрожат колени, грозя подкоситься в любой момент, как пересохли губы, покрывшись болезненными трещинками.

Я протянула руку к первой свече — тонкой, с голубым пламенем, говорившей голосом ребёнка. Пальцы замерли возле огня.

— Не бойся, — прошептал детский голосок. — Я не обожгу тебя...

Коснувшись пламени, я ощутила не ожог, а прохладный ветерок. Огонь обволок мои пальцы, словно живое существо, ластящееся к хозяину.

В тот же миг внутри меня что-то дрогнуло и откликнулось — будто струна, на которую капнули росой.

— Я помогу тебе, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Вдалеке раздался крик — тревожный, пронзительный, от которого волосы на затылке встали дыбом. Звук отразился от стен, многократно усиливаясь, превращаясь в вопль.

«Пелагея почувствовала моё присутствие в этом зале. Она уже в пути», — пронеслась мысль.

Страх ледяной волной прокатился по телу, но следом пришла ярость — горячая, ослепляющая, придающая сил. Я выпрямилась, расправляя плечи, чувствуя, как внутри разгорается пламя решимости, такое же яркое, как тысячи свечей вокруг.

— Пусть приходит, — сказала я. — Пора положить конец её власти.

Я обвела взглядом море свечей, каждая из которых была чьей-то украденной жизнью, и произнесла громче, увереннее:

— Я освобожу вас. Всех до единого.

Слеза Алконоста в моём кармане вспыхнула с новой силой, словно скрепляя мою клятву древней магией.

Воздух в зале налился густой, давящей тяжестью, словно перед грозой. Чёрная свеча, водружённая на каменное возвышение, затрепетала, роняя зловещие блики. Дарён, прильнув ко мне, дрожал всем телом, его шерсть встала дыбом. Вранко, восседая на моём плече, беспокойно переступал с лапы на лапу.

— Чуешь, Любава? — прошептал кот, прожигая меня янтарным взглядом. — От этой свечи мертвечиной несёт, могильным холодом.

— Фрол… — проговорила я в ответ, не отрывая взгляда от пляшущего пламени.

Воздух сгустился ещё сильнее, и вдруг раздался звук, словно лопнуло хрупкое стекло. Я обернулась и замерла, лишившись дара речи. В дверях стояла Пелагея. Не та иссохшая старуха-ведьма, какой я знала её прежде, а молодая красавица, пленяющая взор. С глазами цвета предгрозового неба и волосами, чёрными, как небо в безлунную ночь. Лишь во взгляде читался истинный возраст — древний, как сама тьма леса.

— Догадлива ты, девонька, — голос её звучал как тихий шелест осенней листвы, опавшей на сырую землю. — Прозорлива не по годам.