Его плащ из коры шелестел, как тысяча змей, а глаза — угли, вырванные из печи преисподней — впились в болотника.

— Не тронь того, что тебе не принадлежит! — Прогремел голос, от которого задрожали кости.

Болотник захрипел, покрываясь трещинами. Его слизь закипела, шипя едким дымом.

— Н-не может быть… ты спал многие века… — булькал он, но корни уже обвили его, как удавы жертву. Скелеты в ржавых кольчугах поднялись из топи, их пустые глазницы полыхнули синевой.

Раздался хлюпающий вопль. Болотник распался на гниющие лоскутья, оставив лишь лужу с синим цветком, чьи лепестки мерцали, как сапфиры.

— Что стоишь? Хватай и беги! — Услышала я голос Вранко, который вырвал меня из оцепенения. — Это и есть Лазорелист!

Цветок обжёг пальцы зимним холодом. Земля вновь содрогнулась, и из тумана выскочил Дарён. Его шерсть дыбилась, а глаза светились ядовито-жёлтым.

— Бежим! — Прохрипел он, хватая меня за руку.

Мы понеслись по тропе, которая рассыпалась под ногами. Лазорелист пылал в кулаке, притягивая своим светом духов. Они выползали из грязи, цепляясь костлявыми пальцами. Дарён разрывал их когтями, рыча, как раненый медведь. Вранко, словно чёрная молния, выклёвывал тварям глаза. Впереди тропа начала обваливаться, превращаясь в черную бездну.

Лазорелист дёрнулся, и из воды показался мост из корней — скользких, живых. Мы прыгали по ним, а за нами громыхал гром.

Дарён, подталкивая меня вперёд, язвительно промурлыкал:

— Не вздумай упасть! Не хотелось бы остаться здесь навсегда.

Цветок в моей руке расцвёл синим пламенем, и в голове прозвучал голос Буяна:

— Любава, беги в дом! Здесь они тебя не тронут!

Ноги подкашивались от усталости и страха, но я бежала, не чувствуя боли. Цветок пылал в кулаке, выжигая узоры на ладони, а сосуд с росой тянул вниз, как свинцовая гиря.

Терем вырос перед нами внезапно — будто сама земля вытолкнула его из чрева. Резные ставни стучали, как зубы в лихорадке, а на крыльце качались пучки трав.

Вбежав в терем, я вдохнула спасительный аромат сушёного чабреца, горящего воска и парного молока. Пислонилась к дверям, пытаясь отдышаться. Воздух задрожал, и передо мной появился Буян. Его пальцы, полупрозрачные и холодные, коснулись моей окровавленной руки.

— Ты истекаешь кровью. Позволь помочь… — прошептал он.

Я протянула к нему израненные руки. Раны под его ладонью моментально затянулись.

Внезапно за окном раздался скрип подъезжающей телеги. Лошадиное ржанье разрезало тишину, и хриплый голос ударил по нервам:

— Любава-а-а! Я приехала за цветочком-м!

Лошадиное ржание прорезало лесную тишину, словно клинок, рассекающий туман, а следом и скрип телеги ворвался. Прильнула я к дверному косяку, чувствуя, как холодный пот заструился по позвоночнику. Лазорелист в моей руке трепетал, источая терпкий аромат полыни, смешанный с медвяной сладостью майского дня. Сосуд с росой Древнего Дуба оттягивал карман, точно свинцовый груз. Я втянула носом знакомый дух смолы и воска — запах Дома, который вдруг перебило вонью гниющей рыбы, плывущей от леса.

Буян метнулся вперёд, обдав меня ледяным дыханием, пахнущим озёрной тиной и подземными ключами. Он обхватил мою руку — от его прикосновение в висках заломило.

— Любава! — голос его звенел, как ветер, завывающий в печной трубе. — О чём она говорит?

Я стиснула зубы, глядя ему в глаза — два уголька, вырвавшихся из пылающей печи. Молчание моё говорило громче любых слов.

— С ведьмой связаться — себя живьём хоронить! — Буян встряхнул меня, будто куклу, словно пытался пробудить от морока.

Телега под окном пуще прежнего заскрипела.

— Я в свой мир вернуться хочу, и ничто меня не остановит! — решительным тоном заявила я, вырвалась и на крыльцо выбежала, где уже восседала Пелагея, подобно вороне, примостившейся на могильном кресте. От неё волнами плыл тошнотворный букет: болотная тина, перестоявшаяся брага и что-то металлическое, словно ржавые гвозди, застрявшие в плоти.

Её платье шуршало, будто было сшито из сушёных змеиных кож, а в глазах мерцало зловещее торжество.

— Что же ты натворила, глупая?! — донёсся до меня голос Буяна, но я лишь отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

— Справилась, голубушка, — старуха щёлкнула жёлтыми ногтями, и воздух вокруг наполнился удушающим ароматом горелых волос. — А теперь принеси мне цвет папоротника. Да смотри — до петухов сорви или сгинешь в болотном тумане вместе с духами нечистыми.

За спиной взвыл Буян. Стены избы затрещали, будто готовы были в прах обратиться.

— Это ложь. Папоротник цветёт лишь для тех, кто от собственной судьбы отречётся.

Пелагея расхохоталась, её смех звучал как треск сухих ветвей.

— Тебе не всё известно, Буян, — проговорила она, растягивая слова. — Любаве не нужно отказываться от судьбы. У неё есть роса Древнего Дуба. Пусть глотнёт её, и это позволит ей оставаться невидимой для лесных теней.

— Хорошо, — кивнула я. — Сделаю всё, что нужно.

— Иди, деточка. На рассвете я за вторым снадобьем для зелья прибуду, — сказала Пелагея, в телеге усаживаясь. Лес сомкнул свои объятия за её спиной, оставив меня в звенящей тишине. Вранко и Дарён замерли на крыльце.

— Эх, Любава… Слепая ты, как крот! — прокаркал ворон, усаживаясь на моё плечо. — Не видишь, кто тебе друг, а кто враг.

Буян возник передо мной внезапно — не призрак, но почти человек.

— Не ходи! — выдохнул он. — Я не смогу быть рядом, чтобы оберегать тебя. Дом не отпустит меня.

Лес замер, как зверь, готовый к прыжку. Воздух сгустился смрадом гниющих кореньев и горькой полынью, стелющейся по земле, словно дым погребальных костров. Вранко щёлкал клювом, будто отсчитывал последние мгновения перед бурей. Дарён же выгнул спину дугой — его шерсть встала дыбом.

— Мур-мяу! Глупость смердит пуще трясины, — пробормотал кот.

Буян шаг сделал. Его рука застыла в сантиметре от моей щеки. В глазах вспыхнула боль, будто прикосновение к живому обжигало призрачную плоть.

— Не ходи за цветком папоротника, — голос Буяна громом прокатился. — В руках Пелагеи он станет ключом не к возвращению, а к петле на твоей шее. Она сплетёт из твоих желаний силки.

Я сосуд с росой крепче сжала. Где-то в чаще заскрипели деревья, будто великаны точили костяные ножи.

Буян приблизился, дыхание его мою кожу опалило.

— Много лет я хранил этот дом, — он провёл рукой по воздуху, и стены за спиной заколыхались, на миг открыв другой облик: новый терем, резные ставни, двор, полный людей и живности. Голос его дрогнул. — Но лишь с твоим появлением эти стены... задышали, и я ожил.

— Не уговаривай! Меня сюда волею случая занесло. Хотела бы я снять с тебя проклятие, но не могу, и от этого в груди всё горит. Отпусти меня, если дорога тебе! — выдохнула и посмотрела на него.

Он кивнул и глаза отвёл.

— Отпущу, коли я тебе в тягость, — прошептал он.

Я сосуд к губам поднесла. Роса ударила в горло ледяным пламенем. Ноздри заполнил хвойный нектар с примесью горькой омелы. Мир содрогнулся, заиграв новыми ароматами: страх звериный отдавал анисом. Тени деревьев стали прозрачными, как дым, а под ногами засверкали серебряные нити, сплетённые из лунного света. Но за эту ясность пришлось платить: сердце забилось в три раза чаще, выталкивая в жилы не кровь, а колючий лёд.

— Любава, я не смогу быть рядом, но голос мой ты сможешь слышать, — проговорил Буян.

Я вошла в чащу. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, пахнущие сосновой живицей. Воздух густел, пропитываясь сладковатым гниением трухлявых пней и едким дымком горящей серы.

С каждым шагом я чувствовала, как лес становится всё гуще и мрачнее. Луна за тучами спряталась, и темнота вокруг сгущалась. Внезапно я услышала шорохи и треск веток — что-то двигалось в темноте. Я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться наружу.

— Это просто лесные духи, — бормотала я. — Они не могут мне навредить.