Сегодня его очередь. Алек Гарсия пожнет гнилые плоды того, что посеял, и я об этом позабочусь.

Он закрывает глаза и, кажется, начинает молиться Господу о милости.

Но разве он не знает, что Отец дарует милость лишь тем, кто сам умеет прощать и щадить?

Где была его милость, когда Элли и Картер испускали последний вздох, хотя их можно было спасти?

Их должны были спасти.

Моя рука, сжимающая рукоять оружия, начинает подрагивать от ярости. Я уверен, он чувствует, как металл царапает его кожу.

Пора платить по счетам.

— У тебя есть хотя бы капля совести, чтобы вспомнить меня и то, что ты натворил, вместо того чтобы нести эту чушь, Алек? — выплевываю я сквозь зубы.

Он в удивлении распахивает глаза, и в его паническом взгляде читается попытка что-то понять. Он изучает мое лицо, ища хоть какую-то зацепку в своей паршивой памяти. Затем его внимание переключается на мой армейский жетон на шее. Через несколько секунд напряженной работы мысли уголок его рта дергается в нервном тике.

— А… Армия? — пробует он. — Мы были вместе в армии?

Я издевательски фыркаю и раздраженно цокаю языком.

— Не совсем. Но ты меня почти не заметил, понимаешь?

По недоразумению это могло бы сработать. Но ему не повезло: я здесь, чтобы решить проблему посерьезнее, чем армейская перепалка.

Я сильнее вдавливаю ствол ему в лоб, оставляя след на влажной от пота коже. Мой палец ласкает курок, угрожая выпустить пулю в любую секунду. Он зажмуривается почти до боли, не в силах принять реальность и ту трагедию, что вот-вот произойдет.

— Мы никогда не служили вместе, ублюдок, — отрезаю я.

У него вырывается тихий всхлип, он отчаянно качает головой.

В его же интересах вспомнить свои грехи, признать их передо мной и попросить прощения, иначе я за себя не ручаюсь.

Сама мысль о том, что он мог жить все эти годы, ни разу не вспомнив о них, не чувствуя ни грамма раскаяния или вины, будто они — пустое место, будто их смерти не важны… от этого меня тошнит.

— Вспоминай, — рычу я. — Вспоминай, что было семь лет назад на перекрестке за городом, когда ты протаранил машину, Алек. Вспоминай, что ты сделал.

Очередной приступ потрясения. Он уставился на меня. Его взгляд изучает шрам, пересекающий мое лицо.

Память о той кошмарной ночи.

— Вспомни тела, которые ты бросил умирать.

Мои слова сочатся ядом. В моем голосе больше нет ничего, кроме ненависти и презрения. Кажется, мои слова эхом бьют его по мозгам; дыхание сбивается, веки нервно дрожат, он качает головой в неверии.

— Я… я не понимаю.

Я сглатываю и так сильно сжимаю челюсти, что боюсь сломать зубы еще до того, как выйду отсюда.

— Не понимаешь?! — бушую я.

Ярость, овладевшая мной в этот момент, заставляет мой большой палец сдвинуть предохранитель.

При звуке щелчка он вздрагивает, начиная дышать еще чаще.

— П… Подожди. Подожди! — умоляет он дрожащим голосом.

Он зажмуривается так сильно, будто слепота может его спасти.

Дуло всё так же уперто в его лоб. И хотя предохранитель снят, я не двигаюсь. Не стреляю. Хотя одно легкое нажатие могло бы всё закончить.

Я жду.

Он ловит шанс и открывает глаза, хотя так и не решается поднять их на меня. Смотрит в пол, всё его тело сотрясает дрожь. Потный лоб отвратительно блестит, и я готов поклясться, что у него упал в ту же секунду, как ствол коснулся кожи.

— Я… я не помню, чтобы устраивал ту аварию… — признается он.

Мое сердце пропускает удар.

Вкус желчи заполняет рот. Ощущение такое, будто сердце только что рухнуло в желудок.

Мои пальцы незаметно сжимаются на рукоятке. Он это чувствует, даже слишком хорошо.

— Но… — пытается он исправиться. — Иногда… иногда я вижу её в своих кошмарах…

Что?

Это какая-то гребаная шутка.

Нервная улыбка кривит мои губы. Улыбка, которую я не контролирую. Она медленно превращается в гримасу, когда глухой смех сотрясает мою грудь и сдавливает желудок.

Этот смех выбивает его из колеи не меньше, чем меня. Он осмеливается поднять взгляд. И тут же втягивает голову в плечи, будто пытается стать еще меньше. Еще ничтожнее, чем он есть.

— Я… я прошу прощения… — скулит он. — Я слишком много выпил, чтобы помнить хоть что-то из той ночи… Мне жаль, ясно?!

Он продолжает извиняться, но я его больше не слушаю.

Я качаю голвой.

Жаль. Ему жаль.

Для извинений уже слишком поздно. Он должен был принести их еще семь лет назад. Он должен был извиниться в ту самую секунду, когда его колымага протаранила мою машину. Он должен был извиниться, когда Элли и Картер погибли по его вине. Он должен был извиниться задолго до этого…

Но прошло семь лет.

Семь лет, которые ничего не исправили и не замяли дело, как раз наоборот. Последствия его ошибки взрастили во мне нечто пугающее, подпитывали мою ненависть и обиду. И наверняка, если бы всё решилось тогда, когда эта история должна была быть закрыта, я не был бы таким одержимым, как сегодня.

Я не был бы таким злопамятным. Резким. Агрессивным.

Но тогда я бы не встретил её.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить кипящую кровь и это напряжение, сковывающее мышцы.

Это семь лет ярости и насилия, скопившихся внутри меня, единственным выходом для которых может быть только его смерть.

Потому что… блять.

Та гребаная авария — это не просто дурацкий «кошмар». Элли и Картер — не плод его воображения.

Их смерть не сводится к этому: к выдумке.

Я его прикончу.

Челюсть разжимается, я сглатываю, будто пытаясь проглотить собственную ярость. Успокоиться. Сохранить ясность мыслей. Оставаться методичным. Трезвым. Сосредоточенным. Не запороть всё на эмоциях.

Когда я открываю глаза, я полон решимости покончить с этим — по-своему.

Я убираю ствол от его лба, и он мгновенно обмякает, приободренный, решив, видимо, что я передумал его убивать. Я не утруждаю себя тем, чтобы развеять его ложные надежды. Надежда — это, пожалуй, самое страшное, что может чувствовать смертник. Я позволяю ему тонуть в этом мимолетном облегчении и фальшивом покое.

— Я могу всё уладить, — шепчет он, бросая на меня неуверенный взгляд. — Я пойду в полицию и всё расскажу. Всё, что случилось.

Дайте человеку иллюзию того, что он останется в живых, и он начнет обещать что угодно. Обещания, которые удобны вам в моменте, но которые он нарушит, как только вы отвернетесь.

Если я отпущу Гарсию сегодня, он продолжит жить своей жалкой жизнью. Он никогда не пойдет к копам из-за «кошмара»… Люди вроде него готовы на любую ложь, лишь бы спастись.

Нет, я не позволю полиции заниматься этим.

Это мое дело, а дальше — дело Бога, когда Он встретит его в аду с распростертыми объятиями.

Я убираю пистолет за пояс и иду к своей сумке. Чувствую его взгляд, который ловит каждое мое движение: он, должно быть, гадает, чего я жду, чтобы отвязать его.

Я достаю трубку и воронку.

Я кожей чувствую, как его снова пробирает нервная дрожь.

— Что это? Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Он поймет достаточно скоро — если еще не понял.

То, что я собираюсь сделать, так же аморально, как и то, что я сделал с Нейтом или Эндрю. Убивать — это всегда неприятно, если ты нормально устроен. Но когда человек перед тобой это заслужил, всё становится намного проще и выносимее.

Этому меня научила армия.

Это я понял на собственной шкуре.

Никто не заслуживает смерти раньше срока. Но я говорю себе: если смерть случилась, значит, время пришло.

На самом деле, никто не уходит «слишком рано».

Люди просто уходят. И всё.

Должен признать, армия меня изменила, даже после аварии, когда я думал, что ничто уже не сможет меня тронуть, кроме потери Элли и Картера.

За эти семь лет меня отправляли на несколько заданий за границу, где убийство человека — людей — впервые изменило меня навсегда. Это не имело ничего общего с войной. И я сомневаюсь, что то, что мы там делали, было законным.