— Смотри, как хорошо он обо мне заботится, не то что ты.

Её голос и дыхание рвутся на части от каждого моего движения, от того, как наши тела с глухим стуком раз за разом бьются друг о друга.

Эта её провокация — как удар под дых. Мой живот сладко скручивает, перехватывает дыхание; член пульсирует внутри неё, пока я впиваюсь пальцами в её бедра, чтобы брать её жестче, глубже — так, чтобы она начала захлебываться вдохами.

Я рычу от удовольствия, слыша её слова и чувствуя, как экстаз сводит каждую мою мышцу.

Я не просил о такой покорности, но мне мало. Я хочу большего:

— Скажи, что ты моя, Котеночек.

Она бросает на меня взгляд через плечо, закусив белыми зубами нижнюю губу. Наши глаза встречаются; её веки тяжелые, взгляд похотливый, порочный. Взгляд развратной маленькой дряни, чьи зрачки расширены от терзающего её удовольствия и лишнего алкоголя. Она заводит руку назад, обхватывает мой затылок и ласкает его кончиками пальцев, пока я ухожу в неё всё глубже.

— Я твоя, — стонет она, когда я вжимаюсь в её шейку матки.

Мои яйца сжимаются от этого признания в верности.

Я перехватываю её запястье у себя на затылке и подношу тыльную сторону её кисти к губам. Покрываю теплую кожу её пальцев серией коротких поцелуев, переворачиваю ладонь и целую её центр, затем запястье, где бешеный пульс, кажется, вот-вот пробьет кожу.

— Скажи это ему, — приказываю я между поцелуями.

Я уверен, что он и так всё прекрасно слышал, я буквально чую его муку. Но я хочу, чтобы она сказала это именно ему. Глядя прямо в глаза.

Она отворачивается от меня к своему отцу. Я знаю, что ей легче отдаваться мне сейчас, когда она не видит позора и тяжести отцовского взгляда на своих порочных действиях.

Его больше не существует. Он просто гребаное пугало, привязанное к стулу, пока я трахаю его дочь посреди гостиной. Её тело вдруг напрягается. Она каменеет. Мышцы сжимаются, и я чувствую — это не приближение оргазма.

Она в ужасе.

Я замедляюсь, хмурясь и всматриваясь в её профиль. Её рука упирается мне в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— П... Прекрати. Пожалуйста.

Я замираю на месте, услышав её испуганный голос, и выхожу из неё, переводя взгляд туда, где застыл её взор.

Удовольствие испарилось без следа. Тяжелое молчание стыда вернулось и заполнило всё пространство, пока я смотрел на мерзкий бугор, деформирующий ширинку моего смертника.

Этот выродок возбудился на задницу собственной дочери, блять.

Слышно только омерзительный звук его хриплого, частого дыхания.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу, и быстро одергиваю платье Котеночка, закрывая её от этого инцестного взгляда. Застегиваю ширинку и помогаю ей устоять на подкашивающихся ногах. Она не может отвести глаз от того ужаса, что предстал перед ней.

Недоумение и отвращение искажают её черты, и я кожей чувствую: это воспоминание будет преследовать её каждую гребаную ночь.

— Посмотри на меня.

Я обхватываю её лицо ладонями, заставляя переключить внимание на меня. Её блестящие, полные ужаса глаза утыкаются в мои.

Я почти ненавижу себя за то, что предложил ей это дерьмо и притащил сюда. Откуда я мог знать, что этого сукиного сына возбудит вид того, как кто-то трахает его дочь — его собственного ребенка — под угрозой ножа?

— Иди в машину, Котеночек. Жди меня там. Я сам с ним разберусь, — шепчу я ей в самые губы.

Она лихорадочно кивает, а ублюдок на стуле снова начинает неистово дергаться. Он отлично слышал, что я сказал, и, кажется, наконец понял: его час пробил.

Я целую её в губы перед тем, как отпустить, отдавая ей ту кроху нежности, которую она заслуживает и которую принимает с облегчением.

Я позабочусь о ней, когда мы вернемся домой. Навсегда.

А пока я отдаю ей свой шлем и провожаю взглядом, как она уходит на дрожащих ногах, едва удерживаясь в вертикальном положении и стараясь обойти отца по максимально широкой дуге.

Я слушаю, как её каблуки поспешно цокают по асфальту к машине.

Затем — хлопок двери. И мой убийственный взгляд переходит на пленника.

Только его хриплое дыхание нарушает гнетущую тишину, и чувство удовлетворения растет во мне по мере того, как он потеет и жадно хватает воздух внутри шлема.

Когда я подхожу ближе, его пробивает легкая — почти незаметная — дрожь. Мой взгляд мечется между напряжением в его ширинке и моим собственным отражением в его визоре.

Я чувствую, как губы кривятся в усмешке: для меня он сейчас не более чем животное.

Я протягиваю руку, продеваю пальцы под ремешки и бесцеремонно срываю с него шлем. Из его горла вырывается приглушенный стон боли, и это приносит мне удовольствие. Взгляд, который он бросает на меня, полон одновременно неверия и ярости. Похоже, он сам не знает, что думать о том, что только что увидел, и о том, что происходит с ним сейчас.

Я склоняю голову набок, делая задумчивый вид, и не спеша разглядываю его, смакуя момент, которого так долго ждал. Вытаскиваю тряпку у него изо рта с той же «нежностью», с какой снимал шлем — то есть вообще без неё.

— Что тебе от меня нужно, блять? Кто ты такой, в конце концов?

Я по-прежнему молчу, заставляя его недоумение расти.

Через несколько минут тишины его дыхание наконец выравнивается. Его черные, мутные глаза сверлят меня.

— Нравится она тебе, да? Моя дочь?

Твоя дочь? Я от неё без ума.

Хищная улыбка расплывается на моем лице. Кулаки сжимаются и разжимаются в такт сердцебиению, когда он упоминает её — меня внезапно прошибает волна азарта.

Я качаю головой, едва заметно усмехаясь.

— Она не твоя дочь, — шепчу я наконец.

Мой низкий голос гулко звучит в тишине, заставляя его невольно отпрянуть.

— Она перестала ей быть с того момента, как ты исчез из её жизни. Теперь она моя. Ты еще не понял?

Наша близость была очевидной. Наверняка он её заметил. Надеюсь, он хорошо на неё смотрел. Молюсь, чтобы он до конца осознал: она пальцем не шевельнет ради него. Она здесь со мной и для меня.

— Ты не видел, как она от меня без ума?

Это не совсем вопрос, если честно. Мне достаточно видеть, как гуляет желвак на его челюсти от стиснутых зубов, чтобы убедиться: он всё прекрасно заметил.

На его лице на наносекунду промелькнула тень улыбки. Так быстро, что мне показалось, будто я себе это вообразил.

— Такая же шлюха, как её мать, — хмыкает он.

Моя улыбка мгновенно гаснет. Я дергаюсь.

Я не знал Изабель Симон. Но того, что она произвела на свет моего Котеночка и сделала её той женщиной, в которую я влюблен сегодня, достаточно, чтобы каждый проявлял к ней уважение.

Гарсия замечает, как резко сменилось мое настроение. Видеть мое раздражение ему явно по душе. Но этот кусок дерьма забывает, что он не в том положении, чтобы паясничать. Это делает его в десять раз тупее.

— Что? — его ухмылка становится шире. — Ты и её тоже трахаешь?!

Я скрежещу зубами, чувствуя, как нервно дергается мышца на челюсти.

Довольно.

Стереть эту самодовольную ухмылку с его рожи становится моей главной целью. Я не забыл про свой SIG за поясом.

Кулак чешется. Тяжесть металла за спиной умоляет меня схватить его и покончить со всем этим раз и навсегда.

Резким движением я завожу руку назад и достаю пистолет, указательный палец ложится прямо на курок. Это происходит на автомате. Его взгляд тут же приковывается к серебристому стволу, который я наставляю в паре сантиметров от его лица. Ухмылка наконец исчезает. Он становится мертвенно-бледным. Мышцы лица сводит судорогой. В глазах — чистый ужас, паника… мольба.

Вот мы и пришли.

Я шагаю вперед, пока мои колени не касаются его — дрожащих — коленей. Пока ствол не упирается жестко в переносицу. Его дыхание становится прерывистым, взгляд мечется между мной и моим пальцем на спусковом крючке, вымаливая пощаду и милосердие. Прося о том, чего он сам лишил меня в ту ночь.