— Благодари Дела. Это он настоял на том, чтобы познакомить тебя с нами.

Я улыбаюсь ей, чувствуя, как краснеют щеки — мне неловко от того, что приходится так бессовестно лгать ей о наших «прекрасных» отношениях с её сыном.

— Расскажи мне немного о себе. Дел дал понять, что ты учишься на психолога?

Я киваю.

— Да. Это мой последний курс. Как только получу диплом, смогу практиковать. Я бы хотела открыть свой собственный кабинет.

Эбби округляет глаза, явно впечатленная, и я усмехаюсь, не без гордости.

— Здесь, в Штатах?

Я подтверждаю это и вздыхаю.

— В идеале — да. Во Франции психологи не так популярны.

Эбби подмигивает мне.

— Я так и знала, что слышу этот легкий акцент.

Я смеюсь вместе с ней и помогаю расставлять тарелки в посудомоечной машине. Делко выбирает именно этот момент, чтобы принести на кухню оставшуюся посуду. И остается здесь…

— Расскажи мне о Франции! Я уже много лет умоляю Стива отвезти меня туда.

Я слышу, как Делко негромко усмехается за моей спиной, и улыбаюсь Эбби.

— Ну, там очень красивые пейзажи, — начинаю я. — На юге очень солнечно. Там бескрайние поля лаванды, виноградники и оливковые рощи.

Эбби выглядит совершенно восторженной от моих слов. Я обещаю себе прислать ей несколько фотографий.

— Похоже на Италию, — делится она со мной.

— Да, — соглашаюсь я. — Я живу совсем недалеко от границы, в городке у моря, вместе с мамой и собакой.

Она выпрямляется, забирая тарелки, которые я ей протягиваю. Её брови нахмурены.

— А твой отец? — спрашивает она неуверенно.

При упоминании моего родителя я поджимаю губы и рискую бросить взгляд в сторону Делко.

— Они развелись, когда я была маленькой. Я не росла с ним, и мама никогда о нем не говорила, — признаюсь я. — Я знала о нем совсем немного, только то, что он американец…

Я не уверена, стоит ли вываливать свои семейные проблемы на незнакомых людей. Я никогда ни с кем не говорила об отце. И уж тем более мне не хочется делать этого сейчас, когда я знаю, в какой трагедии он замешан.

— Он до сих пор американец, — усмехаюсь я. — И живет здесь.

— Правда?

Я киваю, и на лице Эбби отражается любопытство.

— Ты здесь, чтобы навестить его, я полагаю?

Я качаю говолой. Это никогда не входило в мои планы.

— Не совсем. Я приехала в США на учебу, как и моя мама когда-то. Но он недавно узнал, что я здесь. И захотел встретиться.

— Это же здорово!

Эбби выглядит искренне рада за меня. Но радоваться нечему.

Я прекрасно осознаю, что Делко внимательно слушает наш разговор. И от того, как его мать радуется моему воссоединению с Алеком, у него наверняка волосы на теле встают дыбом.

Она его не знала.

В библиотеке она уверяла меня, что приехала в Штаты вовсе не ради него, но всё оказалось даже хуже, чем я думал…

Она выросла без него. Он никогда не был частью её жизни. И я должен был понять это раньше.

Прошло столько лет, прежде чем они встретились…

Они бы никогда не возобновили контакт, если бы судьба не распорядилась иначе. И я мог бы сколько угодно ждать её, но так никогда и не добрался бы до него.

Черт.

Это он сам вышел на неё.

Неужели всё это было лишь гребаным везением? Неужели я мог так никогда и не найти этого ублюдка? Даже со всеми картами на руках я бы не смог его выследить, если бы этот козел не решил восстановить связь со своей дочерью.

Проклятье.

Она согласилась увидеть его спустя столько лет? Зачем она это сделала, если ничто её не обязывало? Должен ли я расцеловать её за то, что она согласилась на эту встречу?

Черт возьми, я это сделаю.

Я выхожу из кухни к остальным гостям в гостиную, где отец предлагает свои знаменитые кубинские сигары, но моё внимание привлекает новый разговор между матерью и Котенком.

Я замедляю шаг на полпути и опираюсь на спинку дивана, повернувшись к ним спиной, чтобы незаметно подслушать:

— Я счастлива, что он встретил тебя. Он уже давно так не открывался людям…

По голосу матери чувствуется, что она настроена более безмятежно и спокойно в отношении меня, чем обычно. Я не вижу лица Котенка и не знаю, что она чувствует, слыша эти слова, но я прекрасно представляю, как она погружена в мысли, обдумывая сказанное.

Я знаю, что был невыносим в последние годы. Я это осознаю. После того, что случилось, я закрылся, как ракушка. Мои родители сильно страдали из-за этой аварии и всего, что за ней последовало.

И я — больше всех.

— Он снова заговорил благодаря тебе, я в этом убеждена.

Я замираю.

Неужели она решится?

Эти выдумки должны были остаться лишь семейной шуткой. Никто не знает о причастности Гарсии к этому «исцелению». Только этого не хватало, чтобы Скайлар выдала ей всё о моих махинациях, досье, планах…

Мне хочется ворваться на кухню и всё прекратить. Но я сдерживаюсь.

Я обещал Котенку, что она для меня больше, чем пешка в плане поимки Гарсии. Что она важна — и важна до сих пор. И ради этого я должен показать, что полностью ей доверяю, чтобы и она могла доверять мне.

— Правда?

Она звучит удивленно.

Конечно, в библиотеке я рассказал ей совсем другое. И я боюсь, она сейчас поймет, что она не единственная, кому я сознательно лгал — я обманываю и собственную семью…

Я слышу, как мать посмеивается над её изумлением, будто её вклад в моё выздоровление очевиден.

— Конечно!

Наступает короткое молчание. Словно время остановилось в ожидании следующей бомбы.

— Он тебе ничего не говорил?

Я стискиваю зубы, заставляя себя стоять на месте, и молюсь, чтобы Скайлар не проговорилась о моих планах на её отца.

— Он… Он просто сказал мне… Ну…, — она колеблется. — Он рассказал мне об аварии и о близких, которых вы потеряли семь лет назад.

Проходит несколько долгих секунд в тишине, которую нарушает лишь звон посуды на кухне и непрекращающийся гул голосов в гостиной. Дыхание перехватывает, я вздрагиваю. Я в шаге от того, чтобы броситься к Котенку и остановить этот надвигающийся крах.

— Его лучший друг и… моя дочь. Моя маленькая Элли…, — уточняет мать — скорее для себя, чем для неё.

Её голос надламывается на имени сестры, и меня ведет в сторону: я слышу это имя из её уст впервые после аварии. Я только сейчас осознал, что оно перестало звучать в стенах этого дома.

Я качаюсь.

— Только Делко выбрался живым, это правда. Изуродованный, обожженный и… травмированный.

Горло болезненно сжимается.

— Мы думали, что авария повредила голосовые связки, но когда пришел диагноз, мы поняли — у него травматический мутизм, — объясняет она. — Мы долго надеялись, что консультации помогут ему вернуть голос.

Мой голос погас, потому что той ночью он оказался бесполезен. Он кричал, умолял, но никто не пришел. Он предпочел исчезнуть, лишь бы больше не сталкиваться с равнодушием.

Зрение мгновенно затуманивается, и я яростно провожу рукой по лицу, смахивая слезы. Но их тут же высушивает раздраженный и сердитый тон матери:

— Но нельзя помочь тому, кто сам не хочет помощи. Он не пошел ни на один прием к врачу, а предпочел уйти в армию… Упрямый осел, он словно искал повода травмировать себя еще сильнее!

Мать была категорически против моего решения служить. Она уже потеряла одного ребенка и была в истерике от мысли, что может не увидеть своего старшего сына — единственного оставшегося у неё ребенка.

После школы я хотел путешествовать: объездить мир, увидеть Латинскую Америку, Европу, Африку… Я хотел вкусить свободы, женщин, у меня были замашки плейбоя. Но после аварии я бросил эти пустые затеи. Жить без Элли и Картера стало казаться глупой мечтой. Нужно было сделать кое-что поважнее. Картер и Элли только что погибли, и ничто не имело смысла, кроме мести и справедливости. Найти этого преступника и отплатить ему тем же. Он сдохнет в тех же условиях.