Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Голова идет кругом, я буквально пьянею от её парфюма. Сердце в груди бьется так сильно, что это отдается в висках.

Может быть, когда я заслужу её прощение, когда она наконец позволит мне коснуться её, вся эта тревога исчезнет…

Я вхожу в дом, колеблясь, и её запах ударяет по мне с новой силой. Теперь я чувствую только её, этот дурманящий аромат повсюду. Я не смею поднять голову. Не смею оглядеться, боясь наткнуться на неё взглядом.

Но замечаю, что Лили так и не перестала плакать с моего ухода. Несмотря на нервы, я не могу сдержать улыбку, видя, как её мать пытается её успокоить, бросая на меня виноватые и одновременно забавные взгляды с дивана. Лили гораздо больше похожа на моего кузена Зака, чем на Бетти. Но клянусь, я скорее расцелую эту маленькую блондинистую голову, чем этого придурка Зака.

Я закрываю за собой дверь, краем глаза отмечая остальных гостей на открытой кухне.

И тут я вижу её.

Рядом с моей матерью.

Я замираю, когда наши глаза встречаются; они словно сцепляются, и я не могу отвести взгляд. Это первый раз за много дней, когда мы в одной комнате и она не испепеляет меня своим яростным видом.

Тем не менее, она старается сохранять бесстрастие.

Мои плечи расслабляются; я вынужден признать, что наш разговор по принуждению в библиотеке принес свои плоды.

Я позволяю себе скользнуть взглядом по её силуэту: от ярко-красных губ к черному платью, которое облегает каждый изгиб её тела, и к разрезу, открывающему вид на её бедро. Её грудь тесно прижата в декольте, словно умоляя меня прикоснуться к ней.

Я провожу языком по непривычно сухим губам и с трудом сглатываю. Снова поднимаю взгляд на её лицо — её щеки вспыхнули румянцем.

Кажется, она горит не меньше меня.

Вся тревога мгновенно улетучивается, сменяясь глухим жаром, который разливается в груди. Резкое жжение внизу живота, которое сжимает мои яйца и заставляет член дернуться в брюках…

Я чувствую себя как… Черт.

Я опускаю взгляд на ширинку, и кровь ударяет мне в голову.

Бросив все правила приличия, я несусь в свою комнату на втором этаже, даже не потрудившись поздороваться. Молю всех богов, чтобы никто этого не заметил.

Твою мать, сейчас совсем не время.

Я нервно взъерошиваю свои короткие волосы, меряя комнату шагами и пытаясь унять это напряжение, поселившееся в паху.

В моей спальне темно и тихо, но в голове сейчас так же шумно и суетливо, как на китайском Новом году. С того момента, как я вошел, грохот в груди не утих, став почти оглушительным. Я едва слышу стук в дверь…

Я резко оборачиваюсь, когда она медленно открывается.

Ожидаю увидеть мать или кого угодно еще.

Но только не её.

Похоже, у неё яиц побольше, чем у меня.

Стук её каблуков по полу нарушает тишину, пока она приближается. Я почти механически представляю, как трахаю её, не снимая этих туфель и этих колготок, обтягивающих её ноги…

— Ты не поздороваешься? — подначивает она меня.

Я вздрагиваю.

Она прекрасна. Она великолепна.

И чертовски опасна.

У неё есть власть принять меня или отвергнуть по щелчку пальцев.

Я должен что-то сказать. Что угодно. Еще раз извиниться. Или упасть на колени и умолять о прощении.

Но перед ней, под тяжестью собственной вины, я чувствую себя так, словно голос у меня снова отобрали.

Снизу доносится шум отодвигаемых стульев, на мгновение отвлекая моё внимание от Делко.

Нам пора спускаться к столу, но тишина между нами затягивается, становясь странно тяжелой.

Я догадываюсь, почему он поднялся и заперся здесь, и не знаю, что на меня нашло, когда я пошла за ним. А может, и знаю. Но какая-то часть меня всё ещё так злится на него, что я отказываюсь себе в этом признаться.

Мой взгляд неумолимо тянет к тому, что скрывается под его ремнем, но я поспешно отвожу глаза.

Что я пытаюсь там найти?

Я нервно облизываю губы.

— Нам… нам пора спускаться. У нас будет весь вечер, чтобы обсудить то, о чем мы договорились.

Делко еще раз окидывает меня взглядом с ног до головы, прежде чем кивнуть.

В молчании мы выходим из его комнаты и идем по коридору к лестнице. Кажется, плач Лили наконец утих.

— Лили наконец успокоилась, — замечаю я.

Я робко пытаюсь завязать легкий разговор в надежде разрядить это напряжение между нами и сделать так, чтобы ужин в кругу его семьи прошел как можно лучше.

— Она впервые услышала мой голос, — объясняет он.

Я издаю подобие смешка.

Ну конечно, она всегда знала его только безмолвным. Должно быть, для неё стало шоком увидеть его наконец говорящим спустя столько лет.

Когда мы спускаемся, на нас никто не обращает особого внимания, и слава богу. Вся семья уже в сборе, остались свободными только два стула, стоящие рядом, справа от Стива, который сидит во главе стола. Эбби — слева от него.

Я уступаю Делко место рядом с отцом и сажусь с другой стороны. Затем Эбби предлагает нам всем взять друг друга за руки. В замешательстве я наблюдаю, как остальные выполняют её просьбу; некоторые уже закрыли глаза. Немного смутившись, я следую их примеру и беру за руку Бетти справа от себя. Почти сразу же я чувствую, как Делко сжимает мои пальцы слева.

Я поворачиваюсь к нему, застигнутая врасплох этим внезапным контактом; тело пронзает дрожь от жара его кожи.

Как давно мы не касались друг друга?

Когда Эбби начинает молитву, я отворачиваюсь от него и присоединяюсь к остальным, закрыв глаза.

Мне немного не по себе. Я никогда не молилась перед едой, я не верующая. Но я расслабляюсь, чувствуя, как большой палец Делко едва уловимо поглаживает мою ладонь. Его прикосновение настолько тонкое, что я гадаю, не воображаю ли я себе эти невидимые круги.

Тем не менее, это помогает. Я почти перестаю слышать слова Эбби. Теперь я слышу и чувствую только его рядом с собой. Молитва превращается в фоновый шум, а всё его существо становится оглушительным, заполняя мои чувства.

Я вспоминаю, что именно заставило меня пойти за ним на второй этаж, и внизу живота возникает ощущение, будто я лечу на американских горках. Приятное томление разливается внутри, согревая грудь.

Наконец Эбби благодарит Господа за трапезу и приглашает нас угощаться.

Я открываю глаза, чувствуя легкий стыд — и перед хозяевами дома, и перед самой собой. У меня такое чувство, будто я предаю ту часть себя, которую глубоко ранили и которой всё еще нужно время, чтобы прийти в себя после случившегося.

Мне также требуется мгновение, чтобы осознать: моя рука всё еще в руке Делко.

Я поднимаю голову, чувствуя на себе чьи-то взгляды, и встречаюсь с умиленным взором Эбби и насмешливой улыбкой Сандры. Я поспешно высвобождаю пальцы и прячу горящую ладонь под стол.

Касаться меня при своей семье — при матери — его, кажется, ничуть не смущает. И если быть до конца честной с собой — если позволить себе прояснить мысли — я бы сказала, что он был бы способен взять меня на глазах у всего мира.

Сделал бы это, не зная стыда.

Он касался меня в ресторане. Он касался меня в кафе. Касался, когда встречал в университете. Общественные места никогда не были для него преградой, так что для него значит просто держать меня за руку перед родными?

Пустяк.

Но ведь не каждого человека касаются вот так, при всей семье…

Я доедаю свой десерт в рекордные сроки и помогаю Эбби убирать со стола. Я знаю, что Делко сам выбирал сладости, и ловлю себя на мысли о том, почему здесь оказался именно этот малиновый тарт…

Он был для меня?

Я вздыхаю, составляя тарелки на столешницу.

Конечно, он был для меня.

— Всё было очень вкусно! Спасибо большое за приглашение.

Эбби поворачивается ко мне, отмахиваясь легким жестом руки.