— Ага. Иногда правильных слов просто не существует.

Пока она не начала задавать вопросы, я поднимаюсь на колени, подхватываю ее за руки и поднимаю вместе с собой на ноги.

— Господи, я, наверное, выгляжу как полный беспорядок, — говорит она, отряхивая волосы от песка.

— Ты выглядишь потрясающе, — отвечаю я.

Обхожу ее, аккуратно поправляю выбившиеся пряди, разглаживаю складки на платье, потом привожу в порядок и свой пиджак. Затем беру ее за руку, и мы вместе идем обратно, туда, где нас ждут наши семьи.

Контесса

— Ты и Бернади? — Бэмби стоит рядом, загнав меня в туалет, с отвисшей челюстью и гримасой осуждения, будто я ударила ее по лицу. — Я думала, ты его ненавидишь.

Я провожу пальцем под глазами, стирая размазанную тушь, и поверх наношу еще один слой блеска.

— Ненавидела.

— А теперь?

Я скольжу на нее взглядом и не удерживаюсь от широкой ухмылки.

— А теперь нет.

Она разворачивается, облокачивается на раковину и скрещивает руки на груди.

— Я вот вообще не хочу, чтобы мне когда-нибудь нравились мужики, — фыркает она, надувая губы. — Все это выглядит как сущий пиздец.

— Ну, да... — я щелкаю застежкой сумочки. — Иногда так и есть. Но оно того стоит.

Я ополаскиваю руки под струей воды.

— Надеюсь, Сера останется одна, тогда мне не придется умирать в одиночестве.

Смеюсь в голос, вытирая руки полотенцем.

— Как-то мрачновато. К тому же, дай себе пару лет, и ручаюсь, ты заговоришь по-другому.

Она отталкивается от раковины и следует за мной к выходу.

— Сильно сомневаюсь.

Когда мы возвращаемся в банкетный зал, там уже вовсю идет танец. Трилби, как всегда, в эпицентре внимания, кружится в своем роскошном платье, подол аккуратно закреплен на талии, превращен в изящный турнюр. Сера танцует рядом, и ее сияющая улыбка заставляет меня саму расплыться в улыбке. Все четыре сестры под одной крышей, празднуем свадьбу нашей старшей, я и подумать не могла, что это сделает меня такой счастливой. Хотя, надо признать, определенную роль в этом, возможно, сыграл один бронзово-глазый консильери.

— С кем это папа разговаривает?

Я смотрю через зал, пытаясь понять, о ком говорит Бэмби.

— А, это мама Николо, — отвечаю, узнав высокую стройную женщину с мягкими волнами черных волос. Очень красивая женщина.

— Они и раньше уже болтали, — говорит Бэмби, и в ее голосе сквозит прохлада.

Я кладу руку ей на руку, чтобы ее успокоить.

— Думаю, они просто нашли общий язык. Это же хорошо, что он может поговорить не только с тетей Аллегрой.

Бэмби хмурится и смотрит на меня.

— У него вообще-то есть и другие друзья.

Я глубоко вздыхаю и пожимаю плечами:

— Я понимаю, что тебе больно, Бэмби. Но мамы нет уже пять лет. Мне кажется, мы не должны мешать папе снова стать счастливым. К тому же, может, у них просто дружба, мы ведь не знаем.

Мой взгляд, будто примагниченный, сам по себе тянется к Бенито. Он стоит на другом конце зала, и смотрит на меня так, что в его потемневшем лице невозможно разобрать ни одной эмоции. Это посылает огненную волну вниз по моему телу только для того, чтобы остановиться, обжигая, у меня между ног.

Я уже собираюсь оставить младшую сестру рядом с огромным вазоном и уйти, но в боковом зрении мелькают тени, и откуда-то из угла зала раздается крик:

— НА ПОЛ!

Повсюду начинаются крики.

Бах! Бах! Бах! — выстрелы отдаются у меня в ушах.

Что-то большое и тяжелое сбивает меня с ног и накрывает собой целиком.

Со всех сторон слышатся вопли:

— Лечь! Быстро, на пол!

Воздух рассекает свист пуль, перекрывая все, кроме хаоса и страха.

Сквозь этот ад мне кажется, что я слышу Серу, и в голове звучит только одна мысль: она жива. Раз я слышу, как она кричит, значит, она жива.

— Ауги! — мужской голос орет. — Ауги, туда!…

Кто-то другой выкрикивает:

— Кристиано!

Тело, навалившееся сверху, сдвигается, и прямо возле моей головы гремит выстрел, такой громкий, что закладывает уши.

Господи. Я сейчас умру.

— Только, блядь, не двигайся… — голос Бенито звучит у меня над головой, и сердце на секунду замирает. Он жив.

Сквозь звон в ушах до меня доносятся еще крики, команды, отчаянные, истеричные вопли напуганных женщин.

Трилби…

Я пытаюсь приподнять голову, но тяжесть сверху не дает даже пошевелиться. Грудь расплющена об ледяной пол, щека болезненно вдавлена в кафель.

Выстрелы постепенно стихают. А вот плач — нет.

Когда тяжесть чуть смещается, я отрываю щеку от пола и поднимаю взгляд. Ладонь Бенито упирается в плитку прямо над моей головой, все остальное его тело все так же придавливает меня к земле. Я выгибаю шею, чтобы разглядеть больше, и вижу его вторую руку — вытянутую вперед. По напряженным мышцам бегут вздувшиеся вены, и взгляд сам собой скользит к его кисти… к пистолету. Я прослеживаю, куда он целится, и меня прошибает ледяной ужас.

Кристиано, Ауги и Николо стоят, подняв оружие, целясь в троих мужчин, которых я раньше никогда не видела. У незнакомцев на лицах застыли злобные, почти восторженные выражения, будто они ждали этого момента всю жизнь. И от этого у меня внутри все сжимается. Но потом взгляд цепляется за Кристиано и его людей, они выше этих троих, нависают над ними, а на полу у ног валяются их ценности, выбитые из рук, как из глупых мальчишек.

Кристиано все еще в смокинге: белоснежная рубашка, бабочка сбилась набок. Он держит пистолет, не отводя его ни на миллиметр от того, кто, по всей видимости, главарь. Выражение его лица непроницаемо, но глаза, темные и расчетливые, не отрываются от человека, сидящего напротив.

Пиджак Ауги уже валяется где-то в стороне, а рукава рубашки закатаны, обнажая мощные, напряженные мышцы, готовые к противостоянию.

Николо выглядит так, будто ему скучно. Он держит руку на весу, прицелившись, и лишь приподнятая бровь говорит о том, что он вообще участвует в происходящем.

Один из незнакомцев скалит губы в издевательской усмешке:

— Ах да. Чуть не забыл. Поздравляю.

Он кивает в сторону пола, и я прослеживаю за его взглядом — белое пятно. Трилби. Желание броситься к сестре тут же вспыхивает в груди, опаляя изнутри, но я знаю, что Бенито не даст мне сдвинуться с места. Ее тело содрогается, поверх нее лежит мужчина, прикрывая от пуль, в то время как Кристиано держит под прицелом весь зал, защищая нас всех. Я не вижу, кто это.

Когда заговорил ее новоиспеченный муж, голос его был тонким, ледяным, полным той ненависти, которую обычно берегут только для самого дьявола:

— Не припоминаю, чтобы я звал Маркези.

Я бросаю взгляд на троих незнакомцев, и по телу поднимается настоящая, чистая, ничем не разбавленная ненависть, такой ярости я еще никогда не чувствовала.

Тот, в кого целится Кристиано, выглядит самодовольно: крючковатый нос, будто слишком большой для лица, и мерзкая ухмылка. По обе стороны от него стоят двое помоложе, словно его копии, только посвежее. Такие же противные, с одинаково надменной осанкой и мерзкими прищуренными улыбочками. Тот, что слева — сухощавый, держит пистолет, направленный прямо в грудь Ауги. А справа — широкоплечий, с грубой челюстью, не сводит взгляда с Николо, целясь в него.

Тишина повисла между ними, как густой туман. Только редкие, прерывистые вдохи и всхлипы где-то на фоне прорезают напряженное молчание.

Один из них заговорил, и от звука его голоса мое сердце сжимается, будто кто-то скрутил внутри тугую пружину. И вдруг в голове всплывает чужой, тихий, почти детский вопрос: «Это тот же голос, который слышала моя мама»

— В приглашении не было нужды, Кристиано, — произнес он. — Мы бы все равно пришли. И к тому же, периметр у вас был настежь открыт.

Трое Ди Санто, стоявшие с оружием наготове, не дрогнули ни на дюйм, хотя я понимаю — это для них как гром среди ясного неба.