Я почти падаю на кровать в центре комнаты, пока Фед захлопывает дверь и задвигает засов. Когда я оборачиваюсь, он уже прижимается спиной к двери, будто пытаясь защитить нас от любого, кто войдет. Мужчина, которого я только что видела внизу, смог бы раздавить Федерико двумя пальцами. Эта дверь стала бы для него просто досадной преградой.

Мы смотрим друг на друга, наши груди тяжело вздымаются от адреналина, а шок натягивает каждое нервное окончание, словно струну. Внизу крики сменяются отрывистыми приказами и сбивчивыми извинениями. Я вздрагиваю, когда еще одна дверь с грохотом захлопывается, и только звук шин по гравию у окна заставляет мои плечи немного опуститься.

Фед закрывает лицо ладонями, и только тогда я замечаю, какими большими они стали. Он начинает походить на какого-то игрока студенческой футбольной команды. Его дрожащие плечи заставляют меня подняться и подойти к нему. Я крепко обнимаю его, прижимая к себе, и глажу тыльную сторону его шеи ладонью.

Он только что увидел, как его дядю хладнокровно убили.

Эта мысль кажется странно далекой, словно я смотрю на все со стороны, покинув собственное тело. Я должна бы понимать, что он чувствует, но внутри пустота. Я не чувствую ничего.

Кажется, проходят часы, прежде чем он делает глубокий вдох и выскальзывает из моих рук. Его глаза красные, и боль в них будто выведена ярко-красными чернилами.

— Мне так жаль, Фед, — шепчу я.

Он лишь кивает, закрывает глаза и медленно качает головой.

Когда веки поднимаются, он отводит взгляд в сторону, и уголок его губ чуть поднимается. На мгновение в комнате снова появляется тот самый озорной Фед, которого я знаю.

— Что? — спрашиваю я, не понимая, как он может находить что-то смешное сейчас.

Его губы тут же сжимаются в горькую линию.

— Когда я представлял, как затащу тебя в свою комнату, я точно не это имел в виду.

Вспышка нервного облегчения заставляет меня рассмеяться, но затем его улыбка сходит на нет.

Легкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я отхожу на шаг, внезапно осознавая, как близко мы стоим друг к другу.

— Федерико… — голос миссис Фалькони дрожит. — Ты в порядке?

Фед отпирает дверь, и его мама тут же влетает в комнату и обрушивается на него.

— О, малыш. Ты в порядке? — она берет его лицо в ладони, поворачивает то в одну, то в другую сторону, проверяя, не ранен ли он.

Когда она убеждается, что на нем нет ни царапины, белки ее глаз поворачиваются ко мне.

— Иди сюда, Тесса…

Я во второй раз за вечер оказываюсь в ее объятиях. Мои движения механически. Как будто мои конечности переключились на автопилот. Мой мозг отключился, но тело все еще продолжает двигаться.

Миссис Фалькони рыдает, уткнувшись лицом в плечо Феда, а я прижимаю лоб к его груди. Теплая, крепкая поверхность под кожей будто становится якорем, и в воздухе что-то меняется.

Его голос звучит низко и твердо, наполненный убежденностью:

— Папа…

— С ним все хорошо, Федерико. Он просто имеет дело с… — ее слова обрывает судорожный вдох.

— Я знаю, что дядя Марио мертв, — спокойно говорит Фед. — Мы видели, как это произошло.

Она поднимает голову, ее глаза расширяются.

— К-как? Вы же должны были быть здесь, в твоей комнате.

— Неважно. Что случилось?

Она закрывает глаза и качает головой.

— Марио был идиотом. Он был таким идиотом…

— Почему здесь были Ди Санто? — в голосе Федерико проскальзывает горькая жесткость.

Миссис Фалькони замирает.

— Мам, — голос Феда звучит непривычно низко и твердо, — скажи мне правду. Почему они были здесь?

Повисает долгая пауза, наполненная прерывистыми вздохами, прежде чем миссис Фалькони отвечает:

— Твой папа задолжал за аренду офисов и складского помещения.

Горло Феда дергается у моего виска.

— Почему?

— У нас была кража. В один из складов вломились, и половину оборудования украли. Твоему папе пришлось срочно покупать новое, чтобы не потерять контракты, сейчас конкуренция на рынке стала очень высокой. У него не осталось денег на аренду. Он надеялся, что они поймут и дадут немного времени.

— И они дали?

— Я не знаю, Федерико. Твой папа… он сейчас убирает тело своего брата. Я пока не могу его спрашивать.

— Почему они убили моего дядю?

Миссис Фалькони поднимает голову, ее взгляд мечется между мной и Федом.

— Потому что он был идиотом. — И когда мы молчим, она продолжает: — Да кто в здравом уме входит в комнату, где сидят Ди Санто, и достает пистолет, Федерико? Тем более нажимает на курок. — Она качает головой, и по ее лицу катятся слезы. — Только Марио Фалькони, — добавляет она, и ее голос ломается.

Я остаюсь в их объятиях еще на несколько минут, мое тело все еще напряжено, будто каменное, а потом наконец произношу слова, которые следовало сказать еще час назад:

— Мне правда пора домой.

Миссис Фалькони тяжело выдыхает, дрожащим движением поднимает мое лицо к себе.

— Мне так жаль, Контесса. После всего, через что тебе пришлось пройти…

— Все в порядке, — отвечаю я с маленькой, надеюсь, ободряющей улыбкой. На самом деле я просто хочу уйти отсюда. Пусть до сегодняшнего дня я никогда не видела, как летят пули, но я живу каждый день с последствиями убийства, и эта голая реальность сейчас будто прожигает мне кожу.

— Мне очень жаль насчет твоего дяди. — Мой голос резко проваливается. — И за то, что сделали Ди Санто.

Перед глазами вспыхивают бронзовые глаза и обжигающий взгляд, но я моргаю, выталкивая этот образ из памяти.

— Все они заслуживают гореть в аду.

Глаза миссис Фалькони широко распахиваются. В этом городе почти неслыханно сказать хоть слово против Ди Санто. Они должны быть нашими спасителями, поддерживающими порядок и сдерживающими преступность. Но на деле они ничто иное, как преступники. Преступники и убийцы. Едва ли вообще люди. Та же порода, что и Марчези, которые убили мою мать. Все они заслуживают умереть медленной, мучительной смертью.

Мне плевать, как тот обжигающий взгляд впрыснул в мои вены что-то шипучее или наполнил кости этой опасной, тянущей теплотой. Это был всего лишь взгляд. И я живу ради того дня, когда смогу показать владельцу этих бронзовых глаз, что он не стоит ничего. Ни для кого.

— Примите мои соболезнования. — Я печально качаю головой, затем выхожу из комнаты Феда, спускаюсь по лестнице и покидаю дом Фалькони, не подозревая, что это было в самый последний раз.

Контесса

Моя голова забита мрачными воспоминаниями, когда на следующий вечер я выхожу из танцевальной студии. Кости и мышцы ноют от бесконечных попыток сделать связку идеально. Антонио заставлял меня повторять движения снова и снова, казалось, сотни раз.

Не секрет, что он считает меня безумной на паркете. Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда он говорил, что меня «просто невозможно научить», мне бы точно не пришлось танцевать ради денег.

Я всегда была такой. Выражать себя обычными способами, поговорить с друзьями или хорошенько поплакать, дается мне с трудом. Вместо этого я держу все в себе, а потом выпускаю наружу через движения своего тела. Антонио говорит, что я «слишком дикая», что я «неподдающаяся обучению».

Это стало частью моей личности, со всеми плюсами и минусами.

В последнее время он смирился с тем, что я оживаю самыми неудобными и нестандартными способами, но сегодня вечером он сказал, что я была «поехавшая». Это что-то новенькое.

Интересно, может, я и правда вела себя поехавшей на сегодняшнем занятии потому, что не слышала музыку за звоном выстрелов в ушах? Или потому, что не сомкнула глаз прошлой ночью, а мой мозг снова и снова прокручивал кадры, как Ди Санто вошли в дом Феда и убили его дядю?

Я ненавижу то, что Ди Санто повсюду. Их редко кто видит, но, Господи, как же их ощущаешь. Их присутствие проникает во все. Кажется, Нью-Йорк живет в состоянии вечной коллективной тревоги.