— Уже нет, — отвечает он, и в голосе звучит самодовольная нотка. — Она у Кристиано.

Я закатываю глаза.

— Ах да, конечно, ты приказал своим людям ее забрать?

Он ничего не отвечает.

— Тебя подвезти к Кристиано?

На самом деле, я не особо хочу, чтобы он уходил.

Он качает головой и продолжает уходить.

— Твои люди едут за тобой, да?

Уголки его губ чуть дергаются, но на лице не отражается больше ничего.

— Ты все еще ненавидишь меня, Контесса?

Время будто замирает, и с каждым шагом, увеличивающим расстояние между нами, воздух становится все горячее. Он останавливается, достает одну руку из кармана и большим пальцем проводит по губам. Его внимание сосредоточено на моем ответе.

Я облизываю пересохшие губы и сглатываю.

— Всеми фибрами своей души, Бернади.

Следующие несколько секунд заполнены только моим пульсом, бьющимся в ушах, и как раз в тот момент, когда пламя под кожей становится невыносимым, Бернади запрокидывает голову с улыбкой, разворачивается и уходит.

Я стою у своей машины и смотрю, как он выходит на улицу, где, как по команде, подъезжает черная машина. Он садится, не оглядываясь, и уезжает, оставляя меня одну — со старой сентиментальной шкатулкой и головой, полной вопросов.

Контесса

Когда на следующее утро я прихожу в студию, я напрочь забываю о вечеринке у бассейна, но Пейдж исправляет это меньше чем за десять секунд.

— Что с тобой случилось? — пронзительно вопит она, еще до того как за мной захлопывается дверь. — Я так переживала! Ты не ответила ни на один мой звонок, ни на одно сообщение… Я уже думала, тебя похитили или что-то в этом духе.

Меня так и подмывает закатить глаза, но потом я вспоминаю, насколько близко все было к тому, чтобы меня действительно похитил и, возможно, изнасиловал мой сталкер.

— Прости, Пейдж. Я…

Пара других девушек в зале как раз тянутся и разминаются перед репетицией, но явно подслушивают наш разговор, поэтому Пейдж тянет меня в дальний угол.

— Что случилось? — прошипела она громким шепотом.

— Машина сломалась, — говорю я и почти тут же хочу двинуть себе ногой за такое тупое оправдание. Но, если сравнивать с вариантом «консильери моего новоиспеченного деверя погнался за мной, пообещал убить любого, кто на меня посмотрит, а потом заставил меня кончать снова и снова на капоте моей же машины», то это звучит куда безопаснее для допроса.

Глаза у Пейдж распахиваются.

— А телефон? Он тоже сломался?

— Я позвонила домой, чтобы кто-нибудь меня забрал, а потом телефон сдох. Прости меня, Пейдж. Мне правда очень жаль.

Она выпрямляется и скрещивает руки на груди.

— Ты никогда никуда не ходишь, и я так обрадовалась, что ты наконец-то захотела к нам присоединиться.

Боже, теперь я чувствую себя полной мразью.

— Я знаю. Обещаю, если вдруг опять что-то случится, я обязательно позвоню. — Я прикусываю внутреннюю сторону губы. — Если, конечно, ты еще позовешь меня. Не обижусь, если нет.

Она пару раз моргает, потом опускает руки вдоль тела и пожимает плечами.

— О, Тесс, конечно, я тебя позову. Ты же моя почти лучшая подруга в этом месте. Было бы круто, если бы мы стали подругами и за его пределами тоже.

Она обнимает меня за шею, и я обнимаю ее в ответ. Наличие «лучшей подружки» сейчас кажется мне чем-то немного отталкивающим. Единственным близким другом, который у меня когда-либо был — Федерико. Я понимала, что ему пришлось уехать. Я никогда не ожидала, что он просто возьмет и исчезнет из моей жизни, но он именно это и сделал. И долгое время, особенно после того, как я доверила ему свою девственность, это причиняло боль. Так что, вполне естественно, что я стала настороженно относиться к самой идее близкой дружбы.

Ответить я не успеваю, появляется Антонио. Он командует нам занять позиции, и мы подчиняемся. Музыка начинает звучать, и мои глаза сами собой закрываются, а внутри все заволакивает тьма. Щель в дверном проеме, вращающаяся балерина, грубое прикосновение небритой кожи к внутренней стороне моего бедра.

А потом я танцую.

— Это было потрясающе, — голос Антонио останавливают меня на полпути к двери. Большинство девчонок разошлись, а те, что остались, натягивают кроссовки и куртки, болтают между собой.

Я неуверенно оборачиваюсь:

— Простите?

— Твой танец сегодня днем. Он был потрясающим.

Я сглатываю и придерживаю дверь, не зная, остаться мне или уйти.

— Ты всегда хорошо танцевала. Я не всегда тебе это говорю. Но я никогда не видел, чтобы ты танцевала вот так.

Я закрываю дверь и обхватываю себя руками. Я в легком шоке. Антонио никогда не делает мне комплиментов. Он всегда заставлял меня чувствовать, что я недостаточно хороша.

Он оглядывается, будто подбирает слова.

— Это было так, будто ты танцуешь вот отсюда. — Он прижимает ладони к груди. — Из своей души. Инстинктивно. Врожденное чувство. Как будто… ты даже не стараешься.

Он смотрит на меня, ожидая ответа, но я понятия не имею, что сказать, потому что сама не могу это объяснить. Хотя я и сама заметила, как изменился мой танец, мое ощущение музыки, моя способность сливаться с ней, теряться в какой-то особенной темноте. Все это началось в тот день, когда я услышала выстрелы на другой стороне улицы.

Он тяжело вздыхает:

— Что бы ни заставляло тебя танцевать вот так, не теряй это. Продолжай танцевать именно так, и ты попадешь туда, куда только пожелаешь.

Я киваю и открываю дверь, и только оказавшись по ту сторону, наконец-то позволяю себе выдохнуть. Я смотрю на стену напротив и пытаюсь осознать, что только что произошло. И тут сверху, с лестницы, до меня доносится слабый звук.

Не успеваю опомниться, как уже стою у двери Бернади и стучу в нее костяшками пальцев. Когда она открывается, у меня внутри все переворачивается. Разве такое вообще возможно, стать еще красивее за какие-то двадцать четыре часа с нашей последней встречи?

На нем темные джинсы и черная футболка, подчеркивающая бронзовые искорки в его глазах. Хлопок обтягивает его торс, как вторая кожа, струится по прессу и обрисовывает татуировку с колючей проволокой, охватывающую его бицепс.

Он молча отступает на шаг назад, и я вхожу в его квартиру. Как только я оказываюсь внутри, он закрывает за мной дверь.

Он смотрит на меня из-под густых ресниц. Мы оба ждем, кто заговорит первым, но никто не произносит ни слова.

Мой пульс гулко стучит в ушах, адреналин проносится по нервным окончаниям, будто электрический ток. Я ловлю его задумчивый взгляд и понимаю, отчего мой танец вдруг стал таким… настоящим. Таким, каким он никогда прежде не был.

Это он.

Это Бернади. Он будто открыл во мне что-то, что делает жизнь с самой собой чуть легче. Его тьма каким-то образом делает мою тьму приемлемой.

Я делаю шаг вперед, пока моя грудь не касается его тела. Он не двигается. Он вообще ничего не делает. От бешено колотящегося сердца у меня кружится голова, и я осознаю, что ненависть, которую я так долго к нему испытывала, ускользает из моих рук. Это чувство делает меня потерянной, как будто у меня больше нет якоря.

Вместо того, чтобы злиться на него, я ощущаю странное притяжение, которое не могу объяснить. В животе будто растекается тепло, кожа покрывается мурашками в предвкушении, я вспоминаю, как он заставлял меня чувствовать. Как может человек, которого я ненавижу, заставлять меня чувствовать себя такой… дорогой?

Я чуть приподнимаю подбородок и, не думая, прикусываю нижнюю губу. Его челюсть сжимается, но лицо остается непроницаемым. Его тело будто окаменело, а сам он смотрит на меня суженными, до безумия красивыми глазами.

Я встаю на цыпочки, чуть приоткрываю губы. Веки опускаются, и что-то касается моего рта. Но это не он.