Я вздрагиваю, когда его язык осторожно касается моих губ. От непривычности этого ощущения по моей коже пробегают мурашки, и я впускаю его. Я не уверена, что мне нравится ощущение чужого языка во рту, но где-то глубоко внутри я понимаю, что блевать или отпрянуть, пожалуй, не самая вдохновляющая реакция, поэтому задерживаю дыхание и позволяю ему продолжать.

Если быть честной, у меня в голове только мысль о том, что он уезжает из города. Может, я и не влюблена в него, но он все еще мой лучший друг. Он все еще тот, к кому я бегу, когда мне до смерти надоедает, что тетя и сестры обращаются со мной как с ребенком, а это происходит почти каждый день. Он все еще тот, кому я звоню, когда после изнурительных танцевальных репетиций я так устаю, что начинаю сомневаться, хочу ли продолжать то единственное, чем действительно живу. И он все еще тот, с кем я могу смеяться до тех пор, пока живот не начинает болеть так, будто раскалывается пополам. Именно эти воспоминания держат мои губы приоткрытыми, мой рот открытым и не дают горлу сжаться, пока он проводит своим языком по моему.

Хотя я и не целую его с той же жадностью, что Федерико, я все равно ощущаю странное чувство, распускающееся между бедер, будто я раскрываюсь, будто становлюсь жидкой. Мне отчасти нравится это ощущение, но оно такое непривычное. Я испытываю облегчение, когда он отстраняется, и поднимаю на него взгляд.

Его глаза больше не красные. Теперь они темные и странно ненасытные. Мое сердце бьется сильнее, когда я провожу пальцами по своим губам.

— Блядь, Тесса. Это было потрясающе.

Лед в его голосе слегка растаял, но его костяшки, скользнувшие по моей коже, холодны, словно осколки. Должно быть, он сидел в темноте с заглушенным двигателем не меньше часа.

Он поднимает руку к моей щеке, и как только убирает выбившуюся прядь за ухо, перед моими глазами вдруг вспыхивает другое лицо.

Бронзовые глаза, обжигающий взгляд. Невозмутимый.

Контраст между суровым мужчиной в черном и мягким мальчишкой, сидящим передо мной, заставляет мое дыхание сбиться.

Тьма и свет, жара и лед.

И вопрос такой огромный, что я не могу его осмыслить. Почему именно сейчас мой мозг вытащил образ этого зверя в человеческом обличии?

Он причина того, что Федерико должен уехать, и он же причина того, что в животе у меня теперь мерзкое, тянущее предчувствие.

— Мне нужно кое-что спросить тебя, Тесса.

Пульс гулко бьется в ушах.

— Я надеялся, что успею набраться смелости и сделать тебя своей девушкой до того, как попрошу об этом, но у меня больше нет времени.

Голова становится легкой, как будто в ней не осталось воздуха.

— Но есть кое-что, чего я всегда хотел, и это мой единственный шанс.

Я сглатываю.

— Что именно?

Он улыбается и на миг выглядит непривычно застенчивым.

— Я хочу заняться с тобой любовью, Тесса.

Вот и все. Мое сердце на самом деле остановилось, и если бы я уже не сидела, то, наверное, рухнула бы в обморок прямо на пассажирском сиденье. Такое со мной случается. У меня ужасающе низкое давление, и терять сознание для меня почти обычное дело.

— Я… эм… — я сглатываю еще раз. — Я девственница, Фед.

Он снова проводит пальцами по моим волосам и улыбается.

— Я знаю.

— Ты… эм… — Господи, мне реально плохо. — Ты хочешь лишить меня девственности?

Он опускает руки на мои и крепко сжимает их.

— Я никогда в жизни не хотел ничего сильнее.

Когда я не отвечаю, в его взгляде проскальзывает паника.

— Только это одно. Я прошу только об этом. Я должен уехать завтра, Тесса. Навсегда. Навсегда.

Я могу только смотреть на него. Я думала, что умру девственницей или в конце концов заплачу кому-то, чтобы избавиться от нее. Я же просто странная Тесса, дикарка Тесса, поехавшая Тесса.

Мысль о том, что кто-то хочет мою девственность, и что этим кем-то оказался Федерико, ошеломляет меня до немоты. Может, мне стоит чувствовать благодарность за то, что кто-то сумел разглядеть меня за всем этим моим эмо-антуражем и увидеть во мне что-то большее. Может, это единственный шанс избавиться от той самой невинности, которую весь этот мир теней вокруг нас будто бы так ценит.

— Пожалуйста, Тесса. — Он умоляет. — Только это одно. Пожалуйста. Ради меня. Ради наших десяти лет дружбы. Пожалуйста.

Он подается вперед и осыпает мои виски и щеки сбивчивыми поцелуями.

— Я только об этом и мечтаю, Тесса. Это наш последний шанс. Пожалуйста, позволь мне оставить нам что-то, что мы будем помнить.

Его поцелуи горячие, рассыпчатые.

И такие отчаянные, что он почти не слышит моего ответа.

— Да.

Контесса

Над танцевальной студией есть пустое помещение. Думаю, оно должно было быть офисом, но там нет мебели, только деревянный пол и пара ковров. В стороне теснится маленькая кухонька, а еще одна небольшая комната тоже пустует. И, учитывая, что сейчас середина зимы, здесь еще и холодрыга. Но это единственное место, которое пришло мне в голову, где мы с Федерико могли бы побыть вместе вдали от любопытных глаз наших семей.

Сейчас воскресенье, середина утра, точно не то время, которое я бы когда-либо выбрала, чтобы лишиться девственности, но, с другой стороны, я вообще не планировала делать это в ближайшее время.

По воскресеньям студия закрыта, поэтому вокруг никого нет, и, к счастью, никто, похоже, до сих пор не заметил, что замок на этой комнате наверху уже несколько недель как сломан.

Фед осторожно поднимается по лестнице, прикладывает ухо к двери, а потом толкает ее, и я следую за ним внутрь. Я обнимаю себя за плечи и подхожу к окну, краем сознания отмечая, как Фед за моей спиной достает из пары принесенных пакетов какие-то вещи. На улице тихо, лишь изредка по переулку ползет желтое такси в поисках короткой дороги к чему-то более интересному. Для одного из самых значимых моментов в моей жизни этот день кажется пугающе обыденным.

— Ты принес, эм… — я не оборачиваюсь. Слово «презерватив» будто застревает в голове, оно звучит таким чужим, но Фед понимает.

— Да, Тесса. Конечно, принес.

Я еще пять минут смотрю на улицу, и когда за моей спиной перестают раздаваться шорохи, я оборачиваюсь и сглатываю.

Федерико разложил одеяла, подушки и пледы, окружив их свечами. Пламя мягко мерцает в темной комнате, а у стены стоит бутылка водки. Взгляд Феда следует за моим.

— Я подумал, ну, знаешь… это может помочь. — Он пожимает плечами. — Я хочу, чтобы все было хорошо.

Мои ноги предательски дрожат, когда я сокращаю расстояние между нами. Я опускаюсь на колени. Одеяла будто делают комнату теплее. Мягче.

Он тянется к бутылке, откручивает крышку и протягивает ее мне.

— Хочешь?

Мои пальцы задевают его, когда я беру ее, и по руке, а потом через плечи пробегает дрожь. Никогда раньше у меня не было такой реакции на моего лучшего друга. Он всегда был просто… Фед. Но сейчас он собирается стать чем-то гораздо большим. Он будет вписан в мою историю, станет частью того, кем я являюсь.

Я делаю длинный глоток водки и сдерживаю желание закашляться. Самое крепкое, что я когда-либо пила, — это бокал вина за семейным ужином, и даже тогда он сопровождался цепким взглядом тети.

Жар алкоголя медленно прокатывается в желудке, и вскоре я чувствую, как он расслабляет мои конечности и стирает границы.

Я поднимаю взгляд из-под нервных ресниц.

— Ну… как нам это сделать?

Его выражение лица становится серьезным.

— Я хочу, чтобы тебе было комфортно.

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, поэтому дрожащими пальцами скрещиваю руки, хватаюсь за подол свитера и стягиваю его через голову. Когда мой взгляд опускается на Феда, он застывает, уставившись на мой лифчик. Его глаза широко раскрыты, а все остальное тело словно окаменело.

— О-окей... блядь, — тихо выдыхает он.