Я снова ныряю и проплываю несколько дорожек туда и обратно. После недель, когда я изводила свое тело, оттачивая нынешнюю танцевальную программу, оно с наслаждением принимает поддержку воды, которая мягко несет меня вперед.

Я выныриваю в том же месте, где скользнула в бассейн, и на несколько секунд задерживаюсь, оглядываясь вокруг. Здесь так тихо и спокойно, что я почти могу услышать шум волн в нескольких милях отсюда.

Но я не могу полностью расслабиться. Точно так же, как в те минуты после того, как я потеряла девственность с Федерико, все внутри кажется напряженным, и даже вода не помогает мне до конца отпустить это чувство. Мне нужно почувствовать себя свободной, легкой и раскованной. С тех пор как я впервые попробовала плавать голой и ощутила, какое это освобождение, я делаю это довольно часто. Иногда ничто не помогает мне расслабиться лучше, чем прохладная вода, касающаяся каждой части моего тела.

Сегодня воскресенье, и я почти уверена, что никто не проснется, тем более не выйдет на террасу как минимум до восьми утра, и то это время разве что для тех, кто ходит в церковь, а я сильно сомневаюсь, что Кристиано из их числа.

Сердце гулко бьется от прилива адреналина, пока я стягиваю верх своего раздельного купальника и бросаю его на край бассейна. Затем спускаю нижнюю часть вниз по ногам, пока не остаюсь полностью голой. Освобождение накрывает мгновенно. Дыхание становится легче, и с губ срывается долгий выдох. Я откидываю голову на бортик и позволяю ногам всплыть к поверхности.

Вот именно это мне и было нужно. Теперь я снова чувствую, что контролирую свою жизнь. Чтение тех отчетов заставило меня думать, что я не могу доверять себе, что я не способна быть той независимой женщиной, которой так хочу быть. Но сейчас, в своей целостности, обнимаемая водой, я знаю, что это не была моя вина. Смайт был психом, а не я.

Через несколько минут я снова ныряю и проплываю еще пару дорожек, наслаждаясь тем, как вода обнимает и скользит по каждому миллиметру моего тела. Длинные черные волосы с каждым гребком проходят по дуге моей задницы, тянутся за мной, словно шелковый шлейф.

Выныривая на другом конце, я прогибаю спину и позволяю солнцу согреть лицо. И вдруг звук металла о металл заставляет меня подпрыгнуть в воде почти наполовину. Брызги разлетаются вокруг, когда я резко поворачиваю голову вправо, и мои щеки начинают гореть.

Бенито Бернади сидит на краю шезлонга в каких-то пятнадцати футах от меня, с пистолетом в одной руке и тряпкой в другой. Я цепляюсь за борт бассейна и задерживаю дыхание. Он просто не мог меня не увидеть, и внутри меня разливается опустошающее смущение.

Я молча наблюдаю за ним, пока он поворачивает пистолет то в одну, то в другую сторону, протирая его тряпкой. Его темные волосы поблескивают в первых лучах солнца, а покрытые татуировками мышцы на предплечьях двигаются с каждой его манипуляцией, как будто исполняют балет.

Он ни разу не поднимает взгляд. Словно меня тут вообще нет.

И в этом есть что-то, что до дрожи раздражает меня.

Я продолжаю смотреть, как он бережно полирует металл. Слежу за тем, как его большие, сильные руки разворачивают оружие. Он снимает деталь и аккуратно кладет ее рядом на шезлонг, затем изучает внутренности пистолета. Еще несколько движений, несколько протираний, и он вставляет деталь на место. Раздается щелк, и этот звук наполняет всю террасу.

В те редкие моменты, когда я вспоминала фигуру Бернади, он всегда представлялся мне грубым, тяжелым, почти зверем. Но есть что-то в том, как он обращается с пистолетом, с такой мягкостью и осторожностью, что я почти жажду, чтобы кто-то прикоснулся ко мне именно так.

Мое дыхание становится рваным и таким глубоким, что с каждым вдохом грудь приподнимается над поверхностью воды. Мой взгляд становится горячим, колючим.

Я ненавижу его, напоминаю себе.

Я ненавижу его.

Так почему же я все еще болтаюсь в воде, вцепившись в край бассейна, и жду, что он наконец повернет взгляд в мою сторону?

Минуты тянутся мучительно медленно.

Мои кулаки сжимаются по бокам. Ну все, мое утреннее купание можно считать испорченным.

Злая до предела, я ухожу под воду и плыву к ступенькам на противоположном конце бассейна. Протягиваю руку, хватаюсь за перила. Медленно подтягиваюсь вверх и ставлю ногу на первую ступеньку. Потом отбрасываю волосы за спину. Несмотря на длину, они не закрывают мою обнаженную задницу. Вода стекает по верхней части бедер, капли катятся по спине. Еще одна ступенька. Все мое тело выставлено напоказ, и мне плевать, что если Бернади поднимет взгляд с шезлонга, он увидит меня всю.

Я хочу, чтобы он это увидел.

Хочу, чтобы он увидел то, что я отдала другому… из-за него.

Я медленно выхожу к тому месту, где оставила полотенце. У моих ног образуется маленькая лужица, пока я нарочито не спеша наклоняюсь, поднимаю его и так же лениво оборачиваю вокруг тела. Лишь когда узел прочно закрепляется над грудью, я бросаю взгляд на фигуру в другом конце террасы.

Он все еще смотрит на кусок металла в своей руке. Он не двинулся. Его тело все так же чуть отвернуто, как и пять минут назад.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, и я резко разворачиваюсь, уходя обратно в дом.

Бенито

Я жду, пока не услышу, как закрываются двери на террасу, затем поднимаю голову и опускаю пистолет на лежак. Я протер его всего два дня назад, но мне нужно было на чем-то сосредоточиться.

По воде все еще мягко расходятся рябь и круги там, где Контесса Кастеллано вышла из бассейна. Я дышу ровно и смотрю, как поверхность постепенно замирает, пока солнечные лучи не начинают отражаться от тонкой пленки неподвижной воды.

Я сижу здесь с шести утра, проведя всю ночь без сна. Пытался убедить себя, что это всего лишь адреналин после налета на партию наркотиков, которую Марчези пытались протащить. Все прошло на грани, и мне не стоило оказываться в самой гуще событий, но я никогда не могу удержаться. Называй меня психопатом, но у меня встает, когда я уничтожаю своих врагов. Неважно, разрываю ли я их состояние на куски, сношу ли им башку пулей или выжимаю из них жизнь собственными руками.

Я никогда не был из тех, кто платит другим за грязную работу. Я предпочитаю, чтобы эта кровь была на моих руках, а не на руках какого-то наемного помощника.

Но я не уверен, что дело только в этом. У меня есть мрачное и нежеланное ощущение, что моя бессонница была вызвана не меньше, а может, и больше, чем налетом, одной темноволосой сестрой Кастеллано, которая продемонстрировала свои длинные ножки на кухне Кристиано.

Она ведет себя со мной не иначе как дерзко и капризно, а я не терплю капризов, неважно, какой у них длины ноги и насколько они, блядь, красивые.

Когда я увидел ее на похоронах Джанни, я подумал, что можно будет немного повеселиться, дразня ее, но сколько бы мне ни было лет, подростковое тыканье в больные точки быстро надоедает, и я думал, что вчера уже достиг своего предела. Ощущение ее мягкой кожи, прежде чем она вцепилась зубами в мою руку, разожгло во мне огонь, но ее капризная реакция на новость о том, что я перенес свой офис прямо над ее студией, этот огонь мгновенно погасила, и это меня взбесило. Я не собирался отдавать ей те полицейские отчеты, но она должна понять, что это не просто дуэль.

Ее безопасность — это, блядь, не игра.

Но когда сегодня утром она неспешно вышла на террасу, совершенно не подозревая, что она там не одна, меня поразила ее чистая, ничем не прикрытая суть. Я не мог отвести взгляд, когда она подняла лицо к солнцу, подставляя его теплым утренним лучам. Когда она проплыла несколько дорожек, в ее движениях было столько грации и свободы. А когда она сняла свой раздельный купальник, ебаный бог, она словно ожила.

Мой взгляд был прикован к ней не потому, что она выглядела до болезненного притягательной, а потому что она выглядела до невозможности свободной.