Я прохожу вглубь комнаты и оглядываюсь. Здесь так же уютно, как и выглядит. Все стены задрапированы бархатом, но похоже, что дальняя стена — вовсе и не стена. Я направляюсь к ней и отдергиваю одну из драпировок. И тут же вижу танцпол внизу. Комната расположена на втором уровне, с видом на весь клуб. С этого балкона просматривается абсолютно каждый уголок. Идеальное место, чтобы наблюдать за каждым посетителем.

Что-то в этом всем не так. Разве во всех клубах есть такие вуайеристские вышки управления? Сильно сомневаюсь.

У меня по коже пробегает озноб, словно за мной кто-то следит. Я медленно отпускаю штору, закрывая обзор, разворачиваюсь и уже собираюсь подойти к одному из диванов… когда фигура в самом центре комнаты заставляет меня застыть на месте. Я бы закричала, но дыхание застряло где-то в горле.

Из-за света невозможно разглядеть его лицо, но мне это и не нужно. Я и так знаю, кто передо мной. Его силуэт, к моему несчастью, выжжен в моей памяти.

Бенито Бернади.

Это полный бред. Он не мог прийти сюда из-за моего сообщения. Я отправила его меньше шести минут назад, и по фото точно нельзя было понять, где я нахожусь.

Я не пытаюсь скрыть ядовитую интонацию:

— А ты-то что здесь забыл?

Он выходит вперед, и свет выхватывает его мрачный взгляд, выразительную линию челюсти и слишком красивые глаза под тяжелыми веками.

— Это я должен у тебя спросить.

— Я здесь с подругой. Хотя, если уж на то пошло, это не твое дело.

— Все, куда ты ходишь и с кем, касается меня напрямую.

Гнев начинает жечь кожу:

— Знаешь что? Я не хочу, чтобы ты был где-то рядом, Бернади. Мне плевать, что там говорит Кристиано. Я тебе не принадлежу, я не твоя ответственность и мне не нужен надзиратель, который будет таскаться за мной по пятам.

— Мне плевать, что ты думаешь.

Я выдавливаю смех:

— Правда? А тогда что ты здесь делаешь?

— Это фото, которое ты мне прислала… Что ты ожидала? Думаешь, я просто так это проглочу?

Я отшатываюсь, хмурясь:

— Проглотишь?

— Нравится тебе это или нет, Контесса, но я отвечаю за твою безопасность. Я не могу позволить тебе разгуливать где попало, особенно в таком виде, без того, чтобы кто-то присматривал за тобой.

— Да я же не голая, черт возьми! На мне настоящая одежда. И, между прочим, ее немало.

— Это платье… слишком…

Мне до чертиков надоело, что он вечно диктует мне, как себя вести, а после всего, что было, его отстраненность до сих пор жжет изнутри. Я топаю ногой от злости:

— Слишком что? Слишком синее? Слишком красивое? Слишком подчеркивает фигуру?

Он смотрит на меня, будто не может подобрать слов.

— Ну давай, Бернади, скажи прямо, что не так? Что не так с тем, что на мне надето?

У него сжаты челюсти, и я вижу, как у него подрагивают пальцы у бедра.

— Давай, — озлобленно подзадориваю его. — Что не так?

Он взрывается:

— Это слишком, блядь, сексуально, Контесса! — кричит он. — И никто не имеет права видеть тебя в таком виде, кроме меня.

Я резко вдыхаю и отступаю назад:

— Что?

— Ты меня слышала.

Мозг лихорадочно пытается переварить его слова:

— Но… для тебя это же просто игра.

Он мрачно усмехается. Делает шаг в мою сторону. Я отступаю:

— Это не игра, Контесса.

Я украдкой бросаю взгляд вниз с балкона, на танцпол, потому что мне кажется, что единственный способ спастись от этого хищного взгляда — это просто сигануть вниз.

— Мне надоело твое поведение, Контесса. Тебе нужно преподать урок.

— Что ты вообще несешь — мое поведение? Какой еще урок? Я ничего плохого не сделала.

— Ты так думаешь? И с чего мне начать? Может, с того, что ты выглядишь, как гребаная приманка для каждого мужика в этом городе? Или с того, что шатаешься по ночному клубу, набитому оружием под завязку, одна?

Я сглатываю.

— А может, с того, что ты сфоткала себя в этом виде, показала мне средний палец и отправила снимок? И если всего этого мало, то ты даже не задаешься вопросом, почему кто-то вдруг захотел увидеть тебя в VIP-комнате, ты просто идешь за каким-то левым типом в лифт? Контесса, ты вот-вот станешь частью семьи Ди Санто, а ведешь себя, как чертова обуза. Тебе нужно быстро кое-чему научиться.

— То есть ты собираешься меня «наказать»? — Я складываю пальцы в воздушные кавычки.

Он резко приближается, и в нос мне бьет аромат его одеколона.

У него на лице туча, но ладонь, касающаяся моей щеки, — нежная.

— Да, дрянная девчонка.

Он склоняет голову, приближаясь, его лицо становится все ближе. Кажется, будто в комнате гаснет свет, словно он сам управляет этим помещением, включая и выключая свет по собственному желанию.

Я сжимаю сумочку, будто она может меня защитить, но внутри все равно бушует неудержимое желание прижать его к стенке:

— Скажи, как ты оказался здесь так быстро? Я отправила сообщение всего минут десять назад. А ты появился уже через пять.

— Я был в подвале. Вел деловую встречу.

Я моргаю. Инстинкт меня не подвел — это место насквозь пронизано мафией.

— И это мой клуб.

По плечам пробегает холод:

— У тебя есть клуб?

Он криво усмехается:

— У меня их несколько. Этот — самый лучший.

— Остальные, наверное, совсем ни к черту.

Мой сарказм оборачивается болезненным рывком за волосы, и только в этот момент я понимаю, что он уже сжал их в кулаке одной рукой, а второй — держит мои запястья за спиной. Моя сумочка упала на пол.

— Я собирался быть с тобой помягче, Кастеллано. Но теперь ты сама подписала себе приговор.

Я хмурюсь, не имея ни малейшего понятия, о чем он вообще говорит, и голова идет кругом от его близости.

Он все еще нависает надо мной. И это невыносимо красиво. Не раздумывая, я приподнимаюсь на носки и прижимаюсь губами к его. Сначала он кажется твердым и неподатливым, как камень. Я дышу в его рот, заставляя его раскрыться. Я хочу почувствовать горечь на кончике его языка.

Все происходит медленно. Его губы приоткрываются, и кончик языка, сопровождаемый сдавленным стоном, скользит вперед. Он мягко втягивает мою нижнюю губу между зубами.

А потом кусает.

Я вскрикиваю и пытаюсь отстраниться, но он держит меня так крепко, что я не могу пошевелиться.

— Что я говорил насчет того, чтобы ты не лезла ко мне своим ртом, Контесса? — Я едва различаю слова, потому что он рычит их, как зверь.

Комната начинает кружиться, и в голове всплывают его прежние слова: Я не смогу остановиться. И это обещание.

Леденящее предчувствие медленно проникает под кожу, а он жадно впитывает взглядом страх на моем лице.

Все вокруг замирает, будто затаилось в ожидании его следующего шага.

— Есть одна вещь, которую ты должна знать обо мне, соплячка, — говорит он, низким, почти потусторонним голосом. — Я не нарушаю обещаний.

Его рот обрушивается на мой с такой яростью, что мне становится нечем дышать. От силы поцелуя меня буквально выгибает назад, и только то, что он крепко сжимает мои руки, не дает мне рухнуть. Он завладевает моим ртом, проводя своим языком по моему с неумолимой силой. Его бедра прижимаются ко мне, потрясая меня до глубины души.

— Я предупреждал тебя, — рычит он, и вдруг подхватывает меня на руки, не отрываясь от поцелуя, и несет через комнату. Я чувствую под собой что-то твердое и холодное, он опускает меня и наваливается сверху, не давая даже пошевелиться. Один только его поцелуй, как наказание, он не оставляет мне ни глотка воздуха. Он целует меня так, словно ему не хватает кислорода, а я его последний вдох. Это кружит голову, это разрушает меня изнутри.

Когда он убирает давление с моих ребер и встает, я все равно не могу пошевелиться, и мозгу требуется несколько секунд, чтобы осознать: я в ловушке. Пока он выжимал из меня всю душу этим поцелуем, он каким-то образом успел привязать мои запястья и лодыжки к ножкам длинного стеклянного столика. Неудивительно, что он так опасен в своем деле, мимо него не проскользнет ни один шанс, ни один человек.