Тем не менее команда новая, и я могу только надеяться, что не зря им доверяю. А страх перед последствиями заставит их держать язык за зубами о том, что они видели. Уинтер, похоже, гораздо менее склона скрывать подробности того дня. Она не стала сразу выпытывать у меня подробности, но к концу первых двух недель моего пребывания дома я понял, что она не оставит это просто так. Она намекнула, что знает, что я что-то от неё скрываю, и, по правде говоря, так оно и есть. Я благодарен, что Рико и мальчики не проболтались о трупах, пока я лежал без сознания на больничной койке.

И после того, как Уинтер в последний раз узнала, что я кого-то убил, я не особенно радуюсь возможности снова рассказать ей о чем-то подобном. Но однажды вечером, когда все уже легли спать, а я сижу, приподнявшись на кровати, Уинтер выходит из ванной с озабоченным выражением на лице.

— Что у тебя на уме? — Спрашиваю я, когда она смотрит куда-то вдаль, перебирая пальцами свои рыжие локоны, пока направляется ко мне и кровати.

Когда она встречается со мной взглядом, я вижу в её зелёных глазах боль, смешанную с беспокойством.

— Я не хотела поднимать эту тему, пока ты ещё восстанавливаешься… — нерешительно начинает она.

— Если это беспокоит тебя, то это беспокоит и меня, — рассуждаю я, притягивая её к себе, пока она забирается под одеяло.

Она осторожно прижимается ко мне, устраиваясь поудобнее, кладёт голову мне на плечо, и долго смотрит мне в глаза.

— Мне нужно, чтобы ты сказал мне правду, — непреклонно заявляет она.

Блядь. Я не знаю, к чему она клонит, но начало не сулит ничего хорошего. Не то чтобы я привык лгать Уинтер, но у нас уже был случай, когда я утаил правду. Я киваю, но в горле стоит ком, и я не могу ничего сказать.

— Я знаю, что вы с мальчиками что-то скрываете от меня о том, что произошло в тот день, — говорит она, слегка касаясь моего всё ещё чувствительного левого виска. — Ты упомянул что-то про уборку после беспорядка, — многозначительно намекает она.

Иногда эта девочка бывает слишком проницательной. У меня сжимается сердце, когда нервы берут надо мной верх. Отвергнет ли она меня, как в прошлый раз, когда увидела, как я убиваю кого-то? Заберёт ли она нашего ребёнка и сбежит? В моём состоянии я не уверен, что смог бы догнать её, если бы попытался последовать за ней.

— Гейб, — шепчет она, легко проводя пальцами по моей разбитой губе. — Ты можешь сказать мне, — настаивает она.

Закрыв глаза, я с трудом сглатываю.

— А что, если из-за моих слов ты захочешь уйти? — Спрашиваю я, чувствуя, как сердце подступает к горлу.

— Ничто из того, что ты можешь сказать, не заставит меня уйти, — бормочет она.

— Ты не можешь этого знать, — рычу я, и мои слова звучат резче, чем я хотел.

Уинтер садится в кровати, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и я сразу же начинаю скучать по её тёплому присутствию рядом.

— Знаешь, почти сорок восемь часов, пока ты лежал без сознания на больничной койке, я не была уверена, выживешь ты или умрёшь.

В её глазах блестят слёзы, отчего у меня болезненно скручивается живот. И когда одна из них медленно скользит по её щеке, я протягиваю руку и осторожно вытираю её большим пальцем, обхватывая её подбородок.

Уинтер наклоняется к моей ладони, прежде чем продолжить говорить.

— И всё, о чём я могла думать, сидя у твоей кровати, это то, что я не смогу сделать это без тебя.

— Сделать что? — Спрашиваю я.

— Жить. — Её зелёные глаза яростно сверкают, когда она смотрит на меня. — Я не хочу жить без тебя, Гейб. Ни дня. Так что, что бы ты ни сказал, какой бы «беспредел» ни устроили парни, мне всё равно. Я просто хочу, чтобы ты был честен со мной. Мы вместе в этом деле.

Мне кажется, что моё сердце вот-вот разорвётся от мощной волны эмоций, захлестнувшей меня. Запустив пальцы в её огненные локоны, я страстно притягиваю Уинтер к себе и прижимаюсь губами к её полным, мягким губам. Моя губа протестует, но мне всё равно. Я чувствую отчаянную потребность поцеловать её.

Когда я наконец отпускаю её, мы оба хватаем ртом воздух. У меня начинает кружиться голова, когда я понимаю, что кислородное голодание, вероятно, не лучший вариант для меня. Закрыв глаза, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. А когда я снова их открываю, Уинтер внимательно наблюдает за мной.

Вздохнув, я решаюсь на полную откровенность.

— Я не знаю точно, что тебе сказали мальчики, но когда на нас напали, в комнате была кромешная тьма. Нас было меньше, и они так быстро повалили нас с Далласом на пол, что я едва успел осознать, что произошло, прежде чем меня начали бить со всех сторон. Я знал, что если не буду действовать быстро, то, скорее всего, потеряю сознание, стану совершенно беспомощным и поставлю под угрозу безопасность мальчиков. — С трудом сглотнув, я вглядываюсь в лицо Уинтер, пытаясь уловить малейшие изменения в её эмоциях. — Как только я увидел возможность, я достал нож, спрятанный в ботинке, и ударил им парня, который пинал меня в спину. Когда он упал, я увидел общую картину. Нас было меньше, и я не был уверен, что Даллас ещё жив. Я видел, что Нейл пытается отбиваться сразу от двух человек, поэтому я просто... ударил ближайшего ко мне.

Уинтер нахмурила брови, выражая глубокую обеспокоенность. Я качаю головой и опускаю взгляд.

— Я ударил его ножом в шею. Я знал, что это его убьёт, но я мог думать только о том, что, если я ничего не сделаю, Нейл может погибнуть. Он и сам мог погибнуть, если бы моя тупая башка не встала между ним и тем парнем, с которым он дрался. Думаю, тот парень собирался ударить Нейла трубой, а моё лицо просто оказалось не в том месте. Следующее, что я помню, это то, что я растянулся на полу, а Нейл смотрел на меня сверху вниз. Я... я убил его, Уинтер, человека, которого я ударил ножом в шею, а Нейл убил того, кто ударил меня трубой.

Внезапно отчаявшись заставить её понять, я заглядываю ей в глаза.

— Но это было не то же самое, что случилось с Маком и другими, которых нам пришлось казнить. Это была самооборона.

— О, Гейб, — нежная рука Уинтер гладит мою щёку. Её глаза наполняются слезами, и я чувствую себя так, словно за всю прошедшую неделю только и делал, что заставлял её плакать. И от каждой её слезинки у меня болезненно сжимается сердце. — Ты боялся, что я уйду от тебя из-за этого? Я знаю, что это не то же самое, что с Маком, но, более того, сейчас я смотрю на вещи совсем иначе, чем тогда. Я гораздо лучше всё понимаю. Я знаю, что всё, что ты делаешь, ты делаешь для защиты своей семьи. Я бы не стала наезжать ни на одну из этих вещей.

Наклонившись, она страстно целует меня, и напряжение в моей груди сменяется облегчением. Уинтер хихикает, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Но, может быть, в следующий раз не пытайся подставить трубе свой череп. Я знаю, у тебя твёрдая голова и всё такое, но мне нравится, когда она без вмятин.

Я не могу сдержать смешок, хотя мои рёбра протестуют.

— Договорились.

Обхватив Уинтер за талию, я притягиваю её к себе, насколько это возможно в моём ослабленном состоянии. То, что я не могу сделать, она компенсирует, придвигаясь ближе, пока наши губы не встречаются. Я все ещё чувствую себя так, будто меня переехали грузовиком, но мне всё равно. Так приятно обнимать Уинтер, знать, что она хочет быть со мной. Огонь струится по моим венам, проясняя разум так, как не могут никакие обезболивающие. Моя невеста, мать моего ребёнка, здесь, рядом, и я могу ею любоваться.

А потом кто-то кричит.

От этого ужасающего звука, доносящегося из детской, у меня кровь стынет в жилах. Не раздумывая, я вскакиваю с кровати.

— Оставайся здесь! — Я командую Уинтер, врываясь в дверь, ведущую в коридор. Мои глаза лихорадочно ищут в темноте то, что могло так напугать Старлу.

Даллас уже стоит у своей двери, и на его лице такое же безумное выражение, как и у меня. По его лицу пляшут оранжевые блики, и моё сердце бешено колотится в груди, когда я понимаю, что это значит.