Кадр сменился, появилась тайная запись с аукциона. Зал, полный людей в дорогих костюмах.

— Октябрь 2025 года. Лондон. Подпольный аукцион для избранных коллекционеров.

На экране — лот. Корона примерно семнадцатого века. Золото, драгоценные камни, тонкая работа.

— Лот номер семнадцать. Корона царицы Евдокии Лопухиной, первой супруги Петра Великого. Описание: из частной коллекции, Россия. Цена: два миллиона фунтов стерлингов. Покупатель: анонимный коллекционер.

Я замер.

Евдокия Лопухина. Первая жена Петра Первого. Её корона должна быть в Бриллиантовой палате. Я видел её там. Полтора века назад, когда ещё был Петром Карлом Фаберже.

— Вопрос, — продолжал Обнорский. — Как корона из Бриллиантовой палаты оказалась на аукционе в Лондоне?

Следующий кадр. Фотография с закрытой вечеринки. Особняк с роскошным интерьером. Люди в вечерних нарядах, шампанское, лоск.

— Ноябрь 2025 года. Лондон, район Мейфэр. Вечеринка у лорда Эшфорда, известного коллекционера. Обратите внимание на витрину на заднем плане.

Камера приблизила фрагмент фотографии. Витрина со старинными ценностями. Среди них — та самая корона.

— Корона Евдокии Лопухиной, — сказал Обнорский. — Которая должна находиться в Москве, оказалась в частной коллекции в Лондоне. Совпадение?

Следующий кадр. На экране появилась копия какой-то бумаги с печатями.

— Договор подряда. Фирма Хлебникова получила контракт на реставрацию и техническое обслуживание Бриллиантовой палаты Кремля. Сумма: пятьсот тысяч рублей. Срок: три года. Дата подписания: январь 2023 года. Подпись: генерал-губернатор Волков.

Обнорский появился снова на экране:

— Легальный доступ к сокровищам под видом реставрации. Идеальное прикрытие.

Следующий документ. Список фирм.

— Поскольку учреждение казённое, то был проведён конкурс на получение контракта. Три фирмы-конкурента: «АртРеставрация», «Наследие Москвы», «Кремлёвский Альянс». Все зарегистрированы за месяц до конкурса. И все, кроме выигравшей, ликвидированы через месяц после. Подставные фирмы. Конкурс был фикцией.

Затем на экран вывели банковские выписки. Цифры, даты, суммы.

— Банковские переводы со счёта одной из дочерних компаний Хлебникова на счёт сына генерал-губернатора Волкова. Пятьдесят тысяч, сто тысяч, двести тысяч рублей. Регулярно, раз в квартал. Назначение платежа: консультационные услуги.

Обнорский усмехнулся:

— Какие консультации можно оказать на двести тысяч рублей?

Следующий кадр. Интервью. Человек сидит спиной к камере. Лицо в тени. Голос изменён — низкий, искажённый.

— Я работал у Хлебникова мастером, — говорил человек. — Делал копии. Точные копии императорских драгоценностей. Корон, диадем, ожерелий. Хлебников сказал — для музея. Якобы безопасность. Оригиналы слишком ценные, их берегут, а в экспозицию ставят копии. Это распространённая практика, и я ни о чём не подозревал…

Кадр вернулся к Обнорскому. Он смотрел прямо в камеру:

— Я направил копию этого расследования в канцелярию Его Императорского Величества с требованием провести экспертизу экспонатов Бриллиантовой палаты. Проверить — оригиналы ли они. Если я прав — это государственная измена. Хлебников и Волков должны ответить перед законом. Спасибо за внимание.

Видео закончилось.

Я закрыл телефон и посмотрел на Штиля. Тот кивнул:

— Сильно.

— Весьма, — согласился я.

Обнорский сделал своё дело. Теперь очередь государственной машины. Замять дело не удастся — люди начнут требовать проведения экспертизы.

Фельдшер, которая краем глаза смотрела на мой экран, вздохнула:

— Ничего себе…

Врач оторвался от работы:

— Что?

— Хлебников, тот самый магнат, и московский губернатор, оказывается, Бриллиантовую палату обчистили…

Молодой врач усмехнулся.

— Хана им теперь.

— Ещё какая, — фельдшер усмехнулась. — Государь не простит. Уж надеюсь…

Врач закончил обрабатывать бок Штиля и переместился ко мне.

— Вам нужен отдых, — сказал он.

Он достал шприц и набрал из ампулы прозрачную жидкость.

— Обезболивающее.

— Не надо, — попытался возразить я.

— Надо, — отрезал врач. — Организм на пределе. Адреналин скоро спадёт, и вы почувствуете всё.

Не дожидаясь ответа, ввёл иглу в вену на сгибе локтя. Тепло поползло по телу. Приятное, расслабляющее. Веки потяжелели. Боль в рёбрах и руках стала далёкой, нереальной.

Хлебников. Что ты предпримешь? Побежишь? Будешь отбиваться? Или…

Я открыл глаза и уставился в белый потолок.

Ровный, без лепнины. Значит, я не дома. В нос ударила смесь запахов спирта и лекарств.

Ненавижу больницы.

Я повернул голову и заметил Лидию Павловну.

Мать сидела в кресле у изголовья. Вязала. Руки были заняты спицами и клубком, но глаза красные — плакала. Лена рядом, листала журнал. Не читала — просто смотрела на меня.

Обе заметили, что я проснулся.

Мать вскрикнула и уронила спицы.

— Саша!

Лена подскочила следом:

— Очнулся!

Мать обняла меня. Осторожно, боясь причинить боль. Лена тоже — с другой стороны, поцеловала в лоб.

— Я цел, — сказал я. — Всё хорошо.

— Хорошо⁈ — голос матери дрожал. Слёзы текли по щекам. — Ты чуть не погиб! Что ты вообще себе позволяешь⁈ Лезть в перестрелки! Ты же не боевик! Ты ювелир!

— Ты безумец! — Вторила ей сестра. — Мы с ума сходили, ночь не спали! Сидели здесь, ждали, когда очнёшься!

— Простите, — сказал я. — Но так было нужно.

— Обещай, что больше не будешь так рисковать!

— Обещать не могу, — ответил я честно. — Но буду осторожнее.

Мать покачала головой, но снова меня обняла.

— Главное, что жив. Остальное переживём.

С соседней койки раздался голос Штиля:

— Семейная сцена трогательная.

Я повернул голову. Штиль лежал на спине, перевязанный. Рубашка расстёгнута, на боку белая повязка. Телохранитель ухмылялся.

— Заткнись, будь любезен, — сказал я.

— Не могу, — ответил он. — Ваша мать права. Вы действительно безумец.

Мать повернулась к нему:

— Спасибо, что уберегли моего сына.

Штиль усмехнулся:

— Старался. Не очень получилось. Сам ранен, он ранен. Но живы.

— Это главное.

— Где Обнорский? — спросил я. — Что с ним?

— В соседнем крыле, — ответила Лена. — Его тоже положили. Контузия, лёгкие ранения, ожоги. Но живой. Врачи говорят, в рубашке родился.

— Хорошо.

Лена наклонилась ближе к моему уху и перешла на шёпот:

— Когда вас привезли в приёмный покой, появились люди из Зимнего! Императорская охрана! В полной форме, при оружии! Твоя палата, палаты журналистов — всё под охраной! Никого не пускают без разрешения!

Что ж, судя по всему, расследование всё же дошло до императора. Его Величество принял меры. Защищает Обнорского и свидетелей.

— Быстро отреагировали, — сказал я вслух.

Лена кивнула.

— Очень быстро! Видео набрало уже миллион просмотров! Все обсуждают! Хлебников, Волков! В новостях говорят, что начато официальное расследование! Департамент, прокуратура, даже Министерство императорского двора!

Дверь открылась, и в проёме появился Василий Фридрихович с тремя стаканами кофе на картонном подносе. Увидел меня — остановился. Лицо просияло:

— А, очнулся!

Он поставил кофе на тумбочку, подошёл и аккуратно меня обнял.

— Слава Богу, — пробормотал он в моё плечо, отстранился и посмотрел мне в глаза. — Больше так не делай.

— Постараюсь, — ответил я.

Я потянулся к кофе, но мать шлёпнула меня по руке:

— Нельзя!

— Мам…

— Врач сказал — пока только вода! — голос стал строгим. — Никакого кофеина!

— Если меня не убил взрыв, полагаю, кофе с этим тоже не справится.

— Никаких возражений! — мать скрестила руки на груди. — И ты останешься в больнице столько, сколько скажут врачи!

Ненавижу больницы.

Я посмотрел на Штиля. Тот всё ещё широко ухмылялся: