Я вспомнил металлический привкус во рту, внутренний жар, тошноту, от которой меня выворачивало первое время. Вспомнил, как тело боролось, фильтровало кровь, восстанавливало клетки, сжигая калории, которых и так не хватало. Я выжил, потому что мутант, а они просто глотают таблетку.

Запаковав все обратно, я положил аптечку на стол, рядом с рацией и часами. И ведь это не пайки. Их-то ладно, при желании и мы такие изготовим, но чтобы новое лекарство? Это ведь совсем другой уровень. Совсем.

Рация молчала, часы тикали, костёр ровно гудел, отправляя дым в чёрную дыру потолка. Я смотрел на таблетки, упакованные в фольгу, на кейс, на автомат, и чувствовал, как тяжелеют веки. Глаза слипались сами собой. Слишком много всего за один день. Вертолёт, самолёт, взрыв, смерть, воскрешение, пайки с тридцать пятым годом, таблетки от радиации.

Организм требовал своё. Просто выключиться, переварить, забыться на несколько часов.

Я пошевелился, поправил спальник, подложил руку под голову. До рассвета ещё часа четыре, если верить часам. Посплю, потом снова пойду к вертолёту. Там ещё много чего осталось. Да и пайки, которые я спрятал в схроне, надо забрать. Может, ещё оружие найдется, патроны, документы. И планшет командира. Наверное он выпал там, на снегу, когда меня сбило с ног. Надо найти, там могут быть хоть какие-то ответы.

Я закрыл глаза, и сознание провалилось в темноту. Без снов, без видений, просто чёрная, плотная пустота, в которой не было ничего, кроме ровного, далёкого тиканья часов.

Проснулся от холода. Часы на столе показывали без четверти семь.

Я сунул ноги в унты, нашарил зажигалку, принялся раздувать огонь. Щепа, газета, тонкие лучинки — дыхание сбивалось, руки тряслись от холода, но пламя послушно вспыхнуло с третьей попытки. Я подбросил дров, подождал, пока разгорится как следует, и только тогда позволил себе выдохнуть.

Рубаха и куртка висели на спинке стула, напротив костра. Я потрогал ткань — сухая, тёплая. Взял рубаху, встряхнул, и на пол посыпались мелкие, тёмные чешуйки. Засохшая кровь. Куртка выглядела не лучше — дыры от осколков, рваные края, бурые разводы на груди и спине. Главное сухо, — решил я, натягивая одежду, а закончив с переодеванием, подбросил ещё пару поленьев и взялся за еду.

Пайки. Сегодня можно не экономить — у меня их теперь много. Я выбрал две консервы, вскрыл, поставил на кирпичи у самого огня. В кастрюльку набрал снега, пока грелось, достал галеты, паштет, маленький пакетик с надписью «Кофе растворимый» и рядом — сахар в бумажной упаковке.

Вода закипела. Я снял кастрюльку, высыпал кофе прямо в жестяную банку, залил кипятком, сыпанул сахар.

Кофе. Горячий, сладкий, чёрный.

Я сделал глоток, прикрыл глаза. Тепло разлилось по груди, пальцы на руках перестали дрожать. Ещё глоток. Ещё. Вкус мирной жизни, вкус того, что осталось в другой, почти забытой реальности.

Рядом зашипела консерва — тушёнка выплёскивалась через край. Я снял её с огня, отправил в рот первый кусок мяса. Горячее, жирное, мягкое. Жевал медленно, смакуя каждый грамм.

Завтрак. Настоящий человеческий завтрак.

Я ел и смотрел на огонь. Мысли текли медленно, лениво, как вода в болотном мире. Вертолёт. Самолёт. Пайки. Таблетки. Кейс. Всё это — не случайность. Не отдельный эпизод. Это часть большой картины, которую я пока не вижу целиком.

Но кое-что начинаю понимать.

Этот мир не мёртв. Он живёт, воюет, производит. У него есть армия, технологии, лекарства. У него есть враг, и у него есть ресурсы, чтобы посылать десант в мёртвые зоны, вроде этого города.

Значит, здесь есть за что воевать. Или от чего защищаться.

Я доел тушёнку, выпил остатки кофе, закинул в рот крошки от галет. На душе стало спокойнее, теплее. Сытость делала своё дело — мозг работал чётче, страх отступал, уступая место расчёту.

Надо понять, что здесь происходит. Найти выживших, выйти на связь, разобраться в обстановке. А потом — попытаться проложить дорогу.

В Степи мы выживали, отбиваясь от немцев, от бандитов, от тварей, от голода и холода. Мы считали, что это единственный путь. Что других миров либо нет, либо они умирают, либо они такие же, как наш — застрявшие непонятно где.

А здесь — есть будущее. Производство, наука, армия. И если я смогу найти к ним подход, если смогу объяснить, кто я и откуда…

Я посмотрел на рацию. Зелёный огонёк горел ровно, без мигания. Эфир молчал. Пока молчал.

Поднявшись, я отряхнул колени. Снаружи уже серело — наступало утро, серое, бессолнечное. Время идти.

Разгрузку надел поверх фуфайки, автомат — на плечо, запасные магазины — в подсумки. Рацию — в карман, кейс оставил в углу, прикрыл спальником. Таблетки и аптечку — в рюкзак.

Взял нож, поправил унты, затянул ремешки.

Пора.

Снаружи встретил всё тот же серый свет, ветер и снег. Я двинулся к месту крушения, оставляя за спиной уютное тепло своей комнатки. В голове крутилась одна мысль, простая и ясная: Этот мир — не просто так, это шанс, и я должен им воспользоваться. Для себя. Для Ваньки. Для всех, кто остался в Степи.

Обогнув руины хлебозавода, я пересёк пустырь, где вмёрзшие в лёд остовы машин торчали из снега, как надгробья. И остановился. Дыма уже не было. Только тонкая, едва заметная струйка поднималась оттуда, где вчера ещё чернели останки вертолёта. Я подошёл ближе. Теперь картина была иной.

Вчера здесь лежало тело вертолета. — Искореженное, дымящееся, но всё ещё узнаваемое — обломки фюзеляжа, хвостовая балка, остатки кабины. Сегодня — ничего. Совсем ничего. Второй удар, — ракета, что сбила меня с ног, сделала своё дело.

От вертолёта осталась лишь воронка. Метров пять в диаметре, чёрная, оплавленная. Края её были покрыты спекшейся землёй, превратившейся в стекловидную корку, и снега вокруг не было, он испарился, отступил на десяток метров, обнажив обугленный, черный грунт.

Обломки — мелкие, размером с кулак, с ладонь — были разбросаны повсюду. Кусок лопасти, смятый в гармошку. Оплавленный агрегат, похожий на редуктор. Пучок проводов, торчащий из спекшегося комка пластика. Больше ничего.

Ни хвостовой балки, ни кабины, ни тел.

Я постоял на краю воронки, вглядываясь в черную землю. Вчера здесь лежали люди. Пилот с запрокинутой головой, десантник с открытыми глазами, тот, у которого почти не было лица. Их кровь пропитала снег, их руки застыли в неестественных позах. Сегодня от них не осталось даже пепла.

Я медленно обошёл воронку по кругу, вглядываясь в снег, в обломки, в каждую мелочь. Автоматы, которые я не успел забрать, — их не было. Разгрузки, магазины, подсумки — всё, что осталось лежать на снегу, исчезло. Либо сгорело в адском пламени, либо их отбросило взрывом.

Планшет я выронил когда взрывная волна сбила с ног, и он мог уцелеть. Я расширил круг поиска, пригибаясь к земле, разгребая снег руками. Долго искал, полчаса, не меньше. Но то ли я выронил его раньше, до взрыва, то ли потерял позже, когда очнулся и в темноте пробирался обратно. В любом случае его не было.

Убедившись что ничего толкового не осталось, я побрел за сумкой с пайками, радуясь своей предусмотрительности. Подошёл, спустился на пару ступеней, отодвинул куски рубероида, разгрёб пенопластовую крошку. Сумка лежала на месте. Я подхватил её, взвесил в руке. Тяжёлая. Пайки не пострадали. Целая сумка еды, которую я не потерял, которую не сожрал взрыв. Хорошо. Очень хорошо.

Выдохнув, я выбрался на свет, перекинул сумку через плечо, поправил автомат. Куда теперь?

По хорошему, надо сходить к порталу. Проверить, не открылся ли, не вышли ли дикари на свою «мусорную» охоту. Теперь у меня есть оружие, теперь всё иначе. Я больше не дичь.

Но что будет, когда я встречу их? Что скажу? Что сделаю? Того что меня снова схватят и накормят той дрянью, я не боялся. При желании, с таким запасом патронов, я могу зачистить весь их посёлок за пару минут.

И что потом?

Портал закроется. Умение открывать двери между мирами умрёт вместе с последним дикарём. А мне нужно не убивать их. Мне нужно, чтобы они делали то, что делают. Приходили, собирали хлам, уходили обратно.