А конкретно его внимание было приковано к экрану, выведенному крупным планом по центру видеостены.

На мониторе в высоком разрешении было лицо Виктора Громова.

Граф писал. Он не задумывался, не грыз кончик ручки, не смотрел в потолок в поисках вдохновения. Его рука двигалась с механической точностью и пугающей скоростью. Галочка. Переворот страницы. Галочка. Галочка.

— Удивительная скорость, — нарушил тишину генерал Белозеров. Глава СБРИ подался вперед, вглядываясь в экран. — Посмотрите на тайминг. Прошло семь минут, а он уже на третьем листе. Он отвечает быстрее, чем успевает прочитать вопрос целиком.

— И не говорите, Алексей Петрович, — подтвердил архиепископ Игнатий, сидевший по правую руку от монарха. — Жаль, что я не могу сейчас находиться рядом, чтобы посмотреть на него своим взором. Однако есть один нюанс при использовании запрещенных техник — пульсирующее расширение зрачков, а как мы с вами можем видеть, они у него находится в спокойном состоянии.

— Он работает как машина, — добавил Белозеров. — Словно ему скучно. Посмотрите на это выражение лица. Он же буквально скучает, словно его заставили решать задачки для первоклассников!

В этот момент на соседнем мониторе, транслирующем общий план сектора «Б», произошло движение. Один из участников резко вскочил, опрокинув стул. Кровь хлынула из его носа, заливая белоснежную рубашку и бланк ответов. Человек схватился за лицо, беззвучно открывая рот в крике боли и возмущения.

Оператор тут же вывел звук на динамики.

— … жульничает! Выгоните его! — донеслось искаженное электроникой бульканье.

Граф Шувалов, министр внутренних дел, поморщился, словно от зубной боли. Он снял очки и принялся протирать их платочком, стараясь не смотреть на экран, где дюжие охранники уже волокли пострадавшего к выходу.

— Как вы думаете, коллеги, — подал голос МВДшник, и в его тоне сквозило сомнение, — мы не перегнули, когда разрешили им пользоваться магией, чтобы выводить оппонентов из строя? Это ведь… неспортивно. Варварство какое-то. Мы же ищем врачей, а не боевых магов.

Император молчал. Его взгляд даже не дрогнул. Он видел, как на экране с Громовым граф на секунду замер, прищурился, явно оценивая ситуацию, а затем, как ни в чем не бывало, вернулся к тесту.

Хладнокровие. Вот что было важно.

Федор II медленно перевел взгляд на Шувалова.

— Жизнь вообще неспортивная штука, граф, — произнес он спокойно.

Он вернулся к созерцанию экранов.

— К тому же, — продолжил Император, и его голос стал мягче, приобретая отеческие нотки, — мы не звери. Никто не будет брошен на произвол судьбы.

Шувалов вопросительно поднял бровь.

— Каждый пострадавший, — пояснил Федор II, глядя, как за закрывшимися дверями зала санитары подхватывают окровавленного бедолагу, — получит компенсацию. Полное лечение в лучшей клинике. Санаторий. И, разумеется, денежную выплату. Щедрую выплату.

Император понимал механику власти лучше, чем кто-либо в этой комнате. Он не мог позволить, чтобы лучшие в своих регионах люди отправились домой озлобленными, с чувством несправедливости и желанием разнести сплетни о «кровавой бойне» в Москве.

Зачем плодить врагов внутри системы? Это невыгодно и абсолютно глупо.

Неудача должна быть подслащена так, чтобы она казалась победой.

— Каждый выбывший по причине внешнего воздействия, — Император сделал едва заметный акцент на последних словах, — должен получить утешительный приз. И не от безликой комиссии, а лично от меня.

— Лично от вас? — удивился Белозеров. — Ваше Императорское Величество, вы хотите тратить свое время на неудачников?

— Я потрачу всего один день, — кивнул Федор II. — Завтра. Я лично посещу лазарет. Пожму руки. Скажу, что они молодцы, что они прошли сложнейший отбор, но им просто не повезло. Форс-мажор. Боевая травма на службе Империи.

Он представил эту картину. Император у постели больного. Скупые, но теплые слова поддержки. Конверт с императорским вензелем, оставленный на тумбочке — грант на развитие их местного отделения или просто «на восстановление здоровья».

Человек, которого выгнали с экзамена, будет зол. Человек, которому сам Император сказал: «Ты герой, отдыхай», — вернется домой самым преданным слугой престола. Он будет рассказывать внукам не о том, как ему разбили нос, а о том, как Годунов лично жал ему руку.

И, конечно, будет еще одна деталь.

— И маленькую просьбу, — тихо добавил Император, словно размышляя вслух. — Молчать о случившемся. Ради государственной безопасности. Ради престижа Службы.

Он усмехнулся, глядя на свое отражение в темном стекле выключенного монитора.

Ведь никто не захочет пойти против слова Императора, если тот почти по-дружески, глядя в глаза, попросил о небольшом одолжении?

— А ты что, уже нашел его? — заинтересованно спросила эльфийка.

Я хмыкнул, прекрасно понимая, что только от одного упоминания о таких книжках у нее начинают чесаться руки и расширяться зрачки.

— Еще нет, — честно признался я. — Хотел предложить тебе покататься по городу и заодно поискать, где он может быть.

Шая умолкла на несколько секунд, что-то осмысливая.

— Как ты понимаешь, мы можем это делать только после работы. У меня тоже есть график, да и у тебя там режимный объект.

— Естественно. Это не обсуждается, — кивнул я.

Рисковать сейчас было бы верхом глупости. Как это может выглядеть со стороны для для ее начальства? «Извините, мне надо срочно отлучиться на полдня, чтобы поехать искать темный эльфийский гримуар, который способен менять структуру душ и вообще относится в империи к черной магии?» Звучит как явка с повинной.

Возможно, для узкого круга лиц из СБРИ и МВД это и веская причина, но поднимется такой шорох на государственном уровне, что мне про эту книгу и мечтать нельзя будет. Её изымут, опечатают и спрячут в такой глубокий бункер, что даже мой «букварь» потеряет связь с собратом.

А еще неизбежно начнутся вопросы.

«А откуда вы узнали о книге, госпожа Аль’к Шатир? Ах, от господина Виктора Громова? А ему откуда известно про сей чудесный гримуар? А давайте мы с ним побеседуем. В застенках. С пристрастием».

И все, прощай карьера, прощай свобода, здравствуйте урановые рудники и кайло в руки на ближайшие пятьдесят лет. Хотя, как показывала практика, на урановых рудниках даже с невероятно крепким здоровьем можно протянуть пару лет, а затем и протянуть ноги.

— А так да, я заинтересована, — подтвердила Шая, вырывая меня из мрачных перспектив. — Как я уже говорила, мне самой интересно взглянуть на этот артефакт.

— Сегодня я не смогу, нас еще не выпускают за периметр, — я сверился с часами. — А завтра буду свободен весь день до вечера, так что сможем прокатиться. А я пока предварительно постараюсь выяснить хотя бы сторону, куда нам стоит смотреть.

— Хорошо. Тогда договорились. Спишемся.

Мы распрощались, я сунул телефон в карман, и направился обратно в жилой корпус. Настроение было рабочим, но требовало какой-то разрядки. Сидеть в четырех стенах и ждать ужина не хотелось совершенно.

Поднявшись на второй этаж, я остановился посреди коридора. Тишина. Большинство участников либо отсыпались после стресса, либо зализывали моральные раны, а в случае с тем бедолагой и вполне физические.

Я решил проверить, как там мои крымские коллеги. После того, что творилось в зале, им наверняка требовалась компания или хотя бы возможность выговориться.

Первой на пути была комната Марии Елизаровой.

Я подошел к двери под номером 209 и негромко постучал. Тишина. Я постучал еще раз, чуть настойчивее.

— Кто там? — раздался из-за двери настороженный глуховатый голос.

Дружелюбием в голосе женщины и не веяло, словно она стояла у двери с битой и ожидала подвоха. Неудивительно после того как на твоих глазах у человека взрываются капилляры в носу из-за чужой магии.

— Маша, это я, Виктор, — отозвался я, стараясь говорить максимально спокойно. — Свои.