— Привет, — бросила она коротко, без предисловий.

Ее рука тут же нырнула в карман пальто, извлекла блистер с жвачкой. Щелчок — и две подушечки отправились в рот.

— Не целую, — добавила она, искоса глянув на меня и начав энергично жевать. — Сомневаюсь, что тебе понравится облизывать пепельницу.

Я не сдержался и тихо хохотнул, глядя на ее серьезный профиль. В этой ее прямоте и отсутствии кокетства было особое очарование. Шая никогда не пыталась казаться лучше, чем она есть, по крайней мере передо мной.

— Через полчаса, как проветришься, — ответил я, положив руки на руль.

Она цыкнула зубом. Звук получился громким и выразительным в тишине салона, а затем картинно закатила глаза, демонстрируя вселенское терпение к мужской черствости.

— Нет бы сказать, что я прекрасна в любом виде, — проворчала она, устраиваясь поудобнее и пристегиваясь. — С запахом табака, пороха или болотной тины. Где романтика, Громов?

Я посмотрел на нее. Несмотря на намеренное ворчание, было понятно, что она просто дурачится.

— Романтика осталась на колесе обозрение вместе с поеданием шавухи, — ответил я ей в такт. — И к тому же это была бы намеренная ложь, — сказал я уже серьезнее, глядя в глаза. — А я ее не приемлю по отношению к тебе.

Я сделал паузу.

— Ведь ты единственная знаешь мою истинную природу, — продолжил я тише. — Ты знаешь, кто я, откуда, и что сидит у меня внутри. С остальным миром я вынужден носить маски, играть роль графа, коронера, сына, героя… Но с тобой я могу позволить себе роскошь быть собой.

Я перевел взгляд на приборную панель, включил левый поворотник. Зеленая стрелка на табло начала ритмично мигать, отсчитывая секунды.

— Поэтому, — закончил я мысль, — никакой лжи. Даже в мелочах. Даже ради комплимента.

Шая замолчала. Она перестала жевать жвачку и изучающе посмотрела на меня. Давно такого не было. Кажется, мне удалось ее удивить в очередной раз.

Она ценила честность, возможно, даже больше, чем я предполагал. В ее мире, полном интриг, тайных операций и двойных агентов, правда была валютой более твердой, чем имперский рубль.

Я выкрутил руль, проверяя зеркала. Поток машин немного поредел, давая возможность для маневра. Машина плавно развернулась через прерывистую линию и влилась в движение, набирая скорость. Мы выдвинулись на трассу, ведущую прочь от центра, туда, где городские джунгли сменялись лесопарками и промзонами.

Несколько минут мы ехали в молчании. Шая смотрела в окно на мелькающие высотки, я следил за дорогой, краем глаза отмечая ее расслабленную позу.

Наконец, когда мы миновали очередную развязку и вышли на оперативный простор шоссе, я решил закрыть гештальт нашего диалога.

— И ты права, — добавил я, не поворачивая головы.

Шая оторвалась от созерцания пейзажа и повернулась ко мне.

— М? — вопросительно произнесла она, слегка приподняв бровь. — В чем?

Я слегка улыбнулся, глядя на дорогу.

— Сомневаюсь, что хоть кому-нибудь в этом мире понравится облизывать пепельницу.

Из соседнего кресла донесся сдавленный смешок, перешедший в искренний смех. Шая покачала головой, но я видел, что она оценила шутку.

— Ты невыносим, Громов, — сказала она тепло. — Просто невыносим.

— Знаю, — кивнул я. — Зато честен. Да и куда ты вообще собралась меня выносить?

Она продолжала смеяться.

— Никуда.

— Ну что, — спросил я, — включаем навигатор? — Я кивнул на дипломат, что лежал у нее в ногах, где, завернутый в плотную ткань, дожидался своего часа мой ворчливый бумажный друг.

— Включаем, — кивнула она.

— Что значит, ищут? — спросил он вслух, и его голос, сорвавшись на фальцет, эхом отразился от сырых стен подвала. — Как⁈

В этом выплюнутом в затхлую пустоту вопросе смешались сразу много эмоций: непонимание, недоверие, гнев и раздражение наполовину с яростью. Яростью, потому что злобой это чувство уже назвать было нельзя.

— Некогда объяснять, — строго, с металлическими нотками ответил гримуар. Его ментальный голос звучал прямо в черепной коробке, минуя уши. — Мне абсолютно безразлична твоя судьба, двуликий. Сдохнешь ты или нет — вопрос твоего личного везения и глупости. Но если не хочешь со мной расстаться в ближайшее время, то придется перенести меня в другое место. Причем так, чтобы, даже зная, где я, не полезли так просто доставать.

Мастер замер посреди комнаты, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пухлых пальцев Александра Борисовича.

— Ищут… — прошипел Мастер, нервно озираясь, словно ожидая, что стены подвала сейчас раздвинутся, и оттуда выйдут инквизиторы. — Но кто? Громов? Как он мог узнать?

— Я же сказал — нет времени на пустую болтовню! — рявкнула книга в его голове, вызывая вспышку мигрени. — Думай, голова. Куда? Место должно быть труднодоступным. Таким, куда нормальный человек сунется только под страхом смерти.

Мастер закусил губу, лихорадочно перебирая варианты. Лес? Он уже в лесу. Его уже ищут. Закопать? Можно, но земля не скроет эманации, да и выкапывать потом замучаешься. Спрятать в банковской ячейке? Но кто в здравом уме понесет древнеэльфийский гримуар по управлению душами в банк, не опасаясь, что его после этого навестит Мастер или сам Архиепископ инквизиции?

На ум пришло только одно такое место. Образ всплыл в памяти, вызванный ассоциацией со словом «грязный», и Мастер искренне, всем своим существом скривился. Отвращение волной поднялось от желудка к горлу.

Канализация.

Московские канализационные системы были не просто трубами для стока нечистот. Это был огромный, разветвленный лабиринт, второй город под городом, живущий своей жизнью. Километры тоннелей, коллекторов, дренажных систем, уходящих глубоко под землю. Место, где царит вечная тьма, сырость и зловоние.

Да, если удастся найти там укромное место, какой-нибудь заброшенный тупик старой ливневой системы, о котором забыли еще при постройке метро, то можно спрятать книгу надежнее, чем в сейфе Госбанка. Толщи бетона, земли, потоки нечистот…

И, что самое главное — психологический фактор.

Громов — граф. Аристократ, привыкший к накрахмаленным рубашкам и запаху дорогих духов. Вряд ли он с радостью полезет в сточные воды, чтобы искать книгу, даже если будет знать примерный квадрат поиска. Брезгливость — весьма сильный тормоз.

Но была и другая проблема… У них у обоих времени было в обрез. Дорога до Москвы, спуск, поиск места — все это требовало часов, которых у него могло не быть.

— Они могут тебя найти сегодня? — спросил Мастер, чувствуя, как по спине Александра Борисовича течет холодный пот.

— Без понятия, — отозвалась книга, и в ее тоне проскользнуло раздражение. — У меня нет календаря и расписания их поисковой группы. Я просто знаю, что меня ищут. Чувствую родственную душу. Зов становится сильнее.

— Родственную душу? — Мастер нахмурился, не понимая. — О чем ты? У тебя что, есть брат-близнец? Или ты про…

Он осекся. В голове мелькнула догадка, но развивать ее сейчас было некогда.

— Нет, стоп, не объясняй, нет времени, — оборвал он сам себя, махнув рукой.

Нужно действовать. Если его раскроют, если найдут здесь, в этой глуши, с прикованным к стене настоящим коронером — это конец. Конец не только его планам на Олимпиаду, но и вообще всему.

Мастер резко развернулся к пленнику.

Александр Борисович Крылов, жалкий и сломленный, висел на цепях, с ужасом наблюдая за метаниями своего двойника. Он не слышал голоса книги, но видел, как «он сам» разговаривает с пустотой, и от этого его рассудок, и без того расшатанный днями заточения, трещал по швам.

— Что… что происходит? — просипел пленник пересохшими губами. — Вы… вы уходите?

Мастер не ответил. Он подошел к Крылову вплотную. В глазах доппеля что-то блеснуло, и в этом блеске не было ничего человеческого.

Ему нужна была подпитка, информация. Детали. Мелочи. Привычки. Всё то, что делает человека человеком, а не просто куклой из мяса и костей.