Второе.

Третье.

Имена падают, как удары.

Считаю.

Раз.

Два.

Три.

Пять.

Семь.

С каждым именем воздух в зале становится гуще. Кто-то перестаёт дышать.

Восьмое имя.

Зал выдыхает.

Девятое имя.

И вот теперь начинается самое вкусное.

Холод поднимается снизу вверх — от ступней к коленям, дальше к животу, к горлу. Чистая физиология. Мозг всё ещё работает, хоть тело и пытается устроить драму.

Передо мной стоит Иара.

Чёрные волосы, густые, блестящие, как воронье крыло. Срез ровный. Идеальный. Всё на месте. Улыбка едва заметная — такая, которой люди улыбаются, когда уверены, что мир принадлежит им.

Я ненавижу её. До скрипа в зубах.

Та самая, что когда-то ночью отрезала мне волосы.

Я ненавижу её за это ощущение мира как личного имущества. За уверенность, что чужое можно портить просто так. За то, что она даже сейчас стоит ровно, спокойно, будто ничего не сделала.

И больше всего — за то, что я тогда промолчала.

Эта ненависть не пылает. Она холодная. Концентрированная.

Иара поворачивает голову вполоборота и бросает взгляд на мою диадему.

Не на лицо.

На диадему.

Как на украденную корону.

Её глаза медленно прищуриваются. Взгляд скользит сверху вниз — от камней к шее, от шеи к плечам — лениво, унизительно, как будто она мысленно примеряет, с кого и в каком порядке будет сдирать кожу.

Уголок рта дёргается. Она смотрит так, будто говорит: ты здесь ошибка .

Я встречаю её взгляд спокойно. Чуть наклоняю голову. А потом, не отрывая глаз, медленно провожу большим пальцем по горлу — от одного края ладони к другому. Жест крошечный. Почти незаметный. Его можно принять за случайное движение.

Но она понимает.

Её зрачки расширяются ровно на долю секунды.

Я добавляю едва заметную улыбку — вежливую, почти светскую.

Иара делает вид, что поправляет браслет, но пальцы сжимаются слишком сильно.

Наставница тянет паузу.

Долго.

— Иара, — произносит наставница.

Иара делает шаг вперёд сразу, без паузы, будто знала ответ заранее. Подбородок приподнят, спина прямая. Она идёт медленно, позволяя взглядам скользить по себе, и в какой-то момент поворачивает голову ко мне.

Смотрит победно.

Так смотрят те, кто уверен, что всё уже кончено.

Ну что, выкусила, лохушка — читается у неё в глазах так отчётливо, что почти не нужно воображения.

Она задерживает взгляд на секунду дольше, чем позволяет приличие, и только потом отворачивается и занимает своё место среди отобранных.

Десятое имя. Последнее.

Последнее место. Всего одно.

И оно должно быть моим! Обязано.

Сердце вдруг начинает биться слишком громко. Кажется, его слышно всем. В горле сухо. Я чувствую, как напряжение собирается под кожей, как тело готовится либо бежать, либо ломаться.

Но я не прячусь.

Я стою.

Держу лицо.

Челюсть расслаблена ровно настолько, чтобы не выдать дрожь. Спина прямая. Плечи опущены. Вдох — медленный. Выдох — контролируемый. Всё, чему меня учили, сейчас сходится в одну точку.

В зале тишина такая плотная, что кажется — если кто-то вздохнёт, она треснет.

Я позволяю себе только одну мысль — короткую, злую, упрямую:

Ну давай. Давай же!

Потому что если после аварии, после комы, после всех этих месяцев боли и унижений ты сейчас просто вычеркнешь меня — это будет самая тупая шутка моего подсознания.

Время растягивается.

Секунда длится вечность.

Я успеваю заметить, как у кого-то в первом ряду дрожит спина. Как пламя свечи качается от чужого дыхания. Как где-то в зале скрипит камень под чьей‑то ногой.

И только потом, наконец, звучит последнее имя.

— Эллария, — произносит наставница.

Имя вычурное, как занавес в театре: много букв, много пафоса, мало смысла.

Я моргаю.

Потому что имя — чужое.

Не сразу доходит, что это — моё.

Точнее, «моё» в этом мире.

Секунда. Две.

И потом я понимаю по тишине. По тому, как все одновременно поворачивают головы. По тому, как Иара замирает. По тому, как внутри зала рождается гул удивления.

Я делаю шаг вперёд.

По залу идёт шёпот. Люблю этот звук. Он означает: «так не должно было быть».

Хранительница слегка приподнимает подбородок.

Наставница, словно оправдываясь, добавляет сухо:

— Прошла по баллам обучения.

Не по красоте.

Не по интересу Сыновей.

По мозгам. Это злит всех.

Иару — особенно.

Я вижу, как у неё напрягается челюсть. Как она на мгновение теряет контроль над лицом и возвращает его обратно, натягивая улыбку, как маску.

Сто девушек смотрят на десятую.

На ту, которая вытащила себя красотой.

Головой.

И вдруг становится так тихо, что я слышу, как свеча рядом потрескивает, выплёвывая каплю воска.

Хранительница отворачивается.

Решение принято.

Аплодисменты звучат вяло, как из вежливости, как будто зал не знает, можно ли хлопать.

А я стою и думаю только об одном: