Я не была мягкой. Никогда. Я не умела «потерпеть», «промолчать». Зато умела считать, анализировать и вовремя выходить из чужих игр, хлопнув дверью. Я не верила в судьбу, но отлично верила в причинно‑следственные связи. Если кто‑то вёл себя как идиот — я делала пометку и больше не тратила время.

У меня была привычка смеяться в неудобные моменты. Не потому что весело — потому что так легче держать контроль. Когда другие пугались, я собиралась. Когда другие начинали истерить, я холодела и думала. Это считали высокомерием.

Пальцы слегка немеют, но это мелочи. Плечи расслабляются по команде. Вдох — медленный. Выдох — ещё медленнее. Счёт идёт автоматически: раз, два, три. Привычка — вещь надёжная.

Четыре месяца обучения.

Боль, унижения, зубрёжка, бессонные ночи — стандартный набор.

Любимицей я не была. Красавицей — тоже. Желанной — мимо.

Зато упорной. До неприличия.

Музыка стихает.

Звук растворяется где-то под сводами, и тишина наваливается, густая и вязкая, как сироп. Отличная атмосфера для суда. Только не хватает топора и таблички «улыбайтесь, вам отрубают головы».

Сто девушек стоят ровными рядами.

Двери в дальнем конце зала раскрываются.

Сначала — едва заметный сквозняк. Потом — шаги, которые почти не слышно. И только тогда: она вошла.

Хранительница Короны.

Королева-мать. Как ни назови — смысл один: главная.

Она движется не спеша. Правильно, мать единственный человек в зале, которому не нужно никого убеждать, что она важнее всех остальных.

Её белые волосы уложены идеально, гладко, как фарфор. Ни одной выбившейся пряди. Лицо без возраста: не молодое и не старое, просто точёное, холодное, слишком правильное. Скулы высокие, губы тонкие, брови ровные — ни один мускул не выдаёт эмоций.

Глаза…

Серые. Такой цвет бывает у стали перед тем, как она режет.

Если бы можно было ставить ценники людям, она бы делала это взглядом.

На ней платье не белое — тоже золото, но другое: бледное, как старый медальон, почти без блеска. Ткань плотная, тяжёлая, словно держит форму вместо неё. На груди — ожерелье из тончайших пластин, как чешуя, и в центре — белый камень. Камень не сияет. Он будто гасит свет вокруг себя.

Запах от неё — холодный. Не духи. Чистота камня, чуть-чуть горьких трав и что-то металлическое, как монета во рту.

Улыбки нет.

Да и зачем. Она смотрит на нас как на ресурс. Как на куски мяса разной свежести. Проверяет, что ещё можно использовать, а что уже списать.

Она проходит вдоль рядов.

Её платье не шелестит. Идёт — и кажется, что зал сам подаётся ей навстречу. Иногда она останавливается. Наклоняет голову. Смотрит на лицо, на шею, на руки. На то, как девушка держится. Как дышит. Как пытается не дрожать.

И вот тут мне хочется засмеяться.

Потому что девочки стараются быть «принцессами», а оценивают их как лошадей перед покупкой.

Но я не смеюсь. Я только слегка приподнимаю внутреннюю бровь — ту, которая всегда поднимается, когда мир ведёт себя особенно тупо.

Всё уже решено. Ошибки учтены. Провалы аккуратно разложены по полочкам.

Сегодня выбирает она.

Хранительница садится на свой трон ровно, без малейшей ошибки. Ладони кладёт на колени. Пальцы длинные, ногти короткие, идеально ухоженные.

Наставница выходит вперёд со свитком. Голос у неё гулкий, как у человека, который любит слушать себя.

— Внимание, — произносит она, и слово отскакивает от мрамора. — Объявляется десятка, допущенная к Отбору.

Она делает паузу — не для нас, для эффекта.

— Отбор производился не только по красоте и по личным симпатиям, — продолжает наставница, и голос её становится сухим, деловым, почти бухгалтерским. — За последние четыре месяца каждая из вас была оценена по системе баллов, утверждённой Хранительницей Короны.

Она разворачивает свиток, словно сейчас начнёт зачитывать финансовый отчёт.

— Учёба. Память. Умение усваивать материал. Способность применять знания в стрессовых условиях. Дисциплина. Выносливость. Самообладание. Контроль эмоций. Умение подчиняться.

По рядам проходит едва слышный шорох.

— Каждый промах фиксировался, — добавляет она без тени сочувствия. — Каждая истерика. Каждая истощённая слабость. Каждая попытка переложить ответственность.

Наставница поднимает взгляд.

— Дополнительные баллы начислялись за прогресс, — говорит она. — За способность учиться быстрее других. За устойчивость. За умение оставаться полезной даже тогда, когда условия становятся неблагоприятными.

Она закрывает свиток.

— Из ста кандидаток в итоговый список вошли десять. Остальные не соответствуют требованиям Отбора.

Короткий кивок. Начинается чтение.

По рядам идёт микродвижение: чужие ресницы дрожат, губы едва заметно раскрываются, чьи-то пальцы сжимают ткань до белых костяшек.

И в этот момент вдруг становится предельно ясно: я сделала всё, что могла.

Не потому что мне так уж важен этот отбор. Плевать мне на него, если честно. На принцев, на корону, на этот позолоченный балаган с запахом страха. Но раз уж это игра — а я отчётливо чувствую, что это именно игра, вывернутая логикой моего собственного подсознания, — значит, и здесь я обязана быть лучшей.

Лучшей из лучших.

Иначе зачем всё это?

Зачем эта дебильная кома, в которой сознание, видимо, решило построить себе целое государство с коронами, интригами и идиотскими правилами.

Если уж мне дали второй заход — пусть даже такой странный, кривой и явно с издёвкой, — я не собираюсь играть в полсилы.

Я не из тех, кто просыпается в другом мире, чтобы быть статистом.

Я здесь, чтобы выиграть.

Хотя бы потому, что иначе это было бы слишком глупо даже для моего подсознания.

Начинается чтение.

Первое имя.

Девушка вздрагивает так, будто её ударили током. Делает шаг вперёд и прижимает ладонь к груди, как в дешёвой мелодраме. Глаза влажнеют. Улыбка дрожит.