Он сидел у костра, подбрасывая ветки в огонь. Отблески пламени плясали на его лице, делая его жестче, старше.

— Потому что Кошкин не дурак. Он знает, кто едет в охране.

— Я не думаю, что он отступит.

— Он не отступит. Он нападет. Перед самой ярмаркой. — Стрельцов поднял на меня глаза. — Когда останется один-два перегона. Когда мы устанем. Когда расслабимся, решив, что обошлось.

— Ты бы сделал так?

— Я бы сделал так.

Он поднялся, отряхнул колени. Коснулся моего плеча — мимолетно, едва ощутимо, но от этого прикосновения по телу пробежала теплая волна.

— Спи. Завтра будет длинный день.

Напали, когда до ярмарки оставалось полдня пути.

Лес кончился, выпустив нас на простор. Тракт бежал через широкий луг, уже тронутый желтизной ранней осени. Бабье лето вернуло тепло, воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков, пахло нагретой пылью и сухой травой. Вдоль дороги выстроились пузатые стога — крестьяне уже убрали второй укос.

Здесь, на открытом месте, дышалось легче. Охрана, до этого сжатая в пружину, чуть расслабилась — перекликались, поправляли амуницию.

Нелидов рядом со мной прикрыл глаза, подставив лицо солнцу.

— Кажется, обошлось, — пробормотал он. — Дальше луга и деревни до самого Торжища, негде засаду устроить.

Враг, если он был, не мог спрятаться в этой пустоте. Так нам казалось.

Ровно до тех пор, когда земля под ногами лошадей взорвалась.

Дерн, маскировавший ямы у самой дороги, взлетел в воздух. Стога распались, выпуская наружу людей. Много. Я не успела сосчитать: все смешалось.

Охрана среагировала мгновенно. Загремели выстрелы, зазвенела сталь. Кто-то дико закричал, и меня едва не стошнило от запаха горелого мяса. Однако обоз был слишком длинным, охрана — растянутой вдоль дороги. Нападающие ударили сразу по всей длине, разбивая строй на отдельные очаги схватки. Возчики, как им и было велено, попрыгали с облучков и полезли под телеги — их дело груз, а не драка.

Даже если бы мне вдруг захотелось погеройствовать, я бы все равно не поняла, что делать. Какая-то свалка вокруг: перекошенные лица, блеск металла, храп испуганных лошадей, запах крови и гари и крики, крики. Я бы зажмурилась, закрыла уши — но тело будто застыло, отказываясь подчиняться.

— Глаша, под тарантас! — услышала я.

Сдвинуться не получилось.

Нелидов дернул меня за плечо, придавливая к полу.

— Вниз! — выдохнул он, пытаясь заслонить меня собой и затолкать на дно тарантаса.

Поздно.

— Вот девка! — заорал кто-то совсем рядом. — Хватай ее!

Один из нападавших — огромный, в расстегнутом армяке — уже лез на борт. Мой взгляд будто приклеился к волосатым пальцам, сомкнувшимся на рукояти топора.

Нелидов вскинул пистолет.

Щелчок.

Осечка.

Детина глумливо осклабился. Небрежно, как у ребенка, вырвал из руки Сергея Семеновича бесполезное оружие.

— Тихо, барин. Не балуй.

Он отшвырнул пистолет за спину и сразу же забыл о Нелидове. Потянулся ко мне, растопырив пятерню, чтобы схватить за плечо, выдернуть из тарантаса, как морковку из грядки. Топор в другой руке опустился, но заметно было: дернись Нелидов — и получит топором промеж глаз.

Наконец-то получилось очнуться. С моих ладоней слетел огонь. Детина с воплем шарахнулся, но на его место уже лезли другие.

— Глаша!

Крик Кирилла резанул по ушам. Я дернулась, увидела краем глаза, как он рубанул кого-то с седла, пытаясь прорваться к нам. Орлик встал на дыбы, но чьи-то руки уже вцепились в поводья, в стремена, стаскивая всадника на землю. Он отвлекся. Из-за меня.

Нелидов замер. Лицо серое, как небеленое полотно, взгляд стеклянный. Магия зазвенела вокруг него.

Молния. Его стихия — молния.

И сама не зная зачем, я потянулась к этой невидимой энергии вокруг него, будто могла поддержать. Подтолкнуть.

— Бей! — вскрикнула я, толкая в него свою силу, свой страх, свою ярость. — Бей!

С пальцев Нелидова сорвалась ослепительно-белая плеть.

Ветвистая, трескучая, она ударила детину в грудь, отшвырнула его, как куклу, перескочила на того, кто лез следом, и дальше.

Трое рухнули разом. Запахло озоном и паленой шерстью.

Детина выронил топор. Тяжелое лезвие звякнуло о борт и упало на дно тарантаса, прямо у моих ног.

Я моргнула, чтобы прогнать черные ветвистые молнии, которые все еще плясали перед глазами.

Топор. Кровь на лезвии. Прилипший к ней седой волос.

Мир качнулся и поплыл.

— Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. — Голос тетки становится вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. — Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.

Видела. Когда батюшка рассказывал про пчел. Когда Павлуша приезжал домой. Когда перед сном гувернантка приводила меня в гостиную, чтобы я поцеловала матушке руку и пожелала доброй ночи.

— Вот и хорошо, вот и умница. — Тетка принимает мое молчание за согласие. — Ступай спать. Захар Харитонович обещал муара на платье прислать. Будешь в церкви красавицей.

Я кланяюсь: слов нет. Они будто исчезли у меня из памяти, все до единого. Пустота. Я тихо закрываю дверь за спиной. В глазах темно. Косынка на плечах душит, я дергаю узел — не поддается. Выбегаю во двор.

Замуж. Снова. Супружеский долг с Эрастом — боль, стыд, непонимание — вспыхивает в памяти. Но Эраста я любила. А этот… Старый. Вонючий. Бородатый. Я словно физически ощущаю, как тяжелое жирное тело вдавливает меня в перину. Тошнота подкатывает к горлу. Взгляд замирает на рукояти топора, воткнутого в колоду для рубки дров.

Темнота.

Обух топора. Застывший взгляд тетки, кажется, в нем все еще удивление. Раскрытый рот. Красные брызги на подушке. На моих руках. На манжете платья.

Я стаскиваю с шеи косынку и тру, тру руки. Возвращаюсь в комнату и извожу весь кувшин, отмывая с них кровь, — но, кажется, она въелась намертво.

Убийца. Я убийца. Навеки погубила свою душу.

Значит, терять уже нечего.

Я запихиваю окровавленную тряпку под матрас. Платье — в чугунную печку, которая стоит в моей каморке. Вынимаю из сундука чистую сорочку. Ту, что была на мне, запихиваю в трубу, выходящую в окно.

Вот и все. Больше не будет ни позора, ни воспоминаний, ни Кошкина.

Господи, буде милостив ко мне, грешной…

— Глафира Андреевна!

Голос пробился сквозь вату. Чья-то рука трясла меня за плечо.

Я моргнула. Кровь на моих руках исчезла. Тетка, подушка, дымная каморка — все растворилось. Остался только луг, пахнущий озоном и паленой плотью, и перекошенное лицо Нелидова.

— Вы… вы целы? — Его губы дрожали. Он смотрел то на меня, то на дымящиеся тела в траве, и в его глазах плескался животный ужас. — Я… я убил их. Господи, я их убил.

Я перевела взгляд на топор, валяющийся у моих ног. На лезвие с прилипшим седым волосом.

— Вы нас защитили, — деревянным голосом сказала я.

И тут я вспомнила.

Кирилл!

Его стащили с коня!

Я вскочила, заполошно оглядываясь.

Уже не стреляли. Но все еще рубились.

Живой. Господи, живой.

На него наседали. Один — огромный, с дубиной, другой — молодой, в синем кафтане, со щегольской саблей.

Я стиснула руки перед грудью. Одна мысль билась в голове. «Господи. Пожалуйста. Господи…»

Кирилл где-то потерял шапку, в прореху на рукаве выглядывала кожа — к счастью, без крови. Больше ничего разглядеть не получалось. Он двигался страшно быстро. Ушел перекатом от дубины, подсек громилу, и тот рухнул как мешок.

Остался один. Тот, в синем. Белобрысый, с бешеными глазами.

Я завертела головой. Позвать кого-нибудь на помощь. Но те, кто был еще на ногах, отчаянно рубились. Помочь некому.

— Сдайся! — выкрикнул Стрельцов. — Каторга — не виселица!

Белобрысый зло ощерился. Выдохнул ругательство. Рубанул — Кирилл принял клинок на свою саблю. На миг оба замерли, лицом к лицу.