— Здравия желаем, ваше благородие! — гаркнул один из них, когда Стрельцов проезжал мимо.

Кирилл коротко кивнул, что-то спросил, указал нагайкой на крайнюю телегу.

Формально — наемная охрана. На самом деле — почти личная гвардия Кирилла Стрельцова, не исправника. Люди, которые прошли с ним войну или службу и которые пошли бы за ним хоть к черту в зубы. Я знала, что он платил им из своего кармана, хотя мы договаривались, что расходы на охрану ложатся на товарищество. Но спорить сейчас было бы глупо.

Гришин обходил обоз, что-то проверяя. Шрам на его щеке — тонкая розовая полоска — уже почти не бросался в глаза, но напоминал, что дорога может быть опасной.

Недалеко от крыльца, у самого стремени Орлика, стоял князь Северский. Он о чем-то вполголоса переговаривался со Стрельцовым. Кирилл, придерживая коня под уздцы, кивал, принимая то ли советы, то ли напутствия предводителя дворянства. Сейчас исправник был без мундира, в простом дорожном рединготе. И только рукояти пистолетов в кобурах у седла выдавали, что он собирается не на обычную прогулку.

На крыльцо вышли дамы. Настя зябко куталась в шаль и смотрела на меня с нескрываемой тревогой. Рядoм с ней возвышалась Софья Александровна — она приехала специально, чтобы лично проследить за погрузкой своих драгоценных сыров.

Я выбралась из тарантаса им навстречу.

— Ну, с Богом, — сказала Настя и обняла меня. — Возвращайся скорее.

— Я бы сама поехала, тряхнула стариной, — заявила Софья, когда Настя отступила. — Да только хозяйство не оставишь, самый сезон.

Она положила руку на борт тарантаса.

— Береги себя, Глафира Андреевна. Товар — дело наживное. А ты у нас одна.

— Сберегу, — пообещала я.

— И вы себя берегите, Сергей Семенович, — добавила она, кивнув Нелидову.

Тот поклонился.

Тем временем князь крепко пожал руку Кириллу.

— Удачи, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, до крайностей не дойдет.

— Я сделаю все, чтобы не дошло, — ответил Стрельцов.

Он легко взлетел в седло. Орлик всхрапнул, переступая ногами. Я вернулась в тарантас.

— Готовы? — спросил Кирилл.

Голос спокойный, деловой. Но взгляд… В этом взгляде было всё: тревога, обещание, любовь. «Я рядом. Я не дам тебя в обиду».

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Готовы, — откликнулся Нелидов.

— Трогай! — крикнул Гришин, взмахнув рукой.

Телеги качнулись, заскрипели, набирая ход. Обоз, похожий на огромную гусеницу, медленно пополз к воротам.

Я смотрела на дорогу, убегающую вдаль, и в груди сжималась тугая пружина.

Все эти дни, пока мы свозили товар, пока проверяли телеги, я ждала удара. Ждала, что Кошкин попытается помешать сбору, как когда-то пытался помешать мне перевезти ульи. Поджог, сломанное колесо, «внезапная» болезнь лошадей — я была готова ко всему.

Но он молчал.

Кот-баюн не выпустил когти. Он позволил нам собрать силы, позволил выехать.

Почему?

Ответ пришел сам собой, когда за поворотом скрылась крыша усадьбы Северских.

Потому что здесь, в уезде, нападать на нас было глупо. Шумно. Опасно. Напасть на обоз под носом у предводителя дворянства — это объявить войну всей местной власти. Кошкин хитер, он не станет так рисковать.

Он ждал именно этого момента. Когда мы покинем «безопасную зону». Когда за спиной не будет ни стен, ни титулов, ни связей. Впереди — три губернии. Леса, глухие тракты, постоялые дворы, где за монету продадут и мать родную. «Нейтральные воды», где закон — это тот, кто сильнее.

Мы сами шли к нему в пасть. И он это знал.

Что ж. Пусть ждет. У нас стальные зубы.

Три губернии. Две недели пути. И неизвестность за каждым поворотом.

Первый день пути вымотал меня больше, чем неделя работы на пасеке.

Тракт, такой гладкий на бумаге, на деле оказался чередой ухабов и ям, покрытых дорожной пылью. Тарантас, несмотря на длинные, упругие дроги — замену рессор, трясло немилосердно. Я прихватила с собой в дорогу журналы. Но хватило только достать их и глянуть на обложку, чтобы меня замутило. К обеду у меня ныла каждая косточка, а пыль — вездесущая серая дорожная пыль — скрипела на зубах и, казалось, въелась в саму кожу.

Нелидов держался молодцом. Он был бледен, то и дело вытирал лицо платком, который к вечеру стал похож на половую тряпку, но не жаловался. Только время от времени осторожно поправлял за спиной расшитую васильками подушечку — подарок Вареньки оказался не просто милым сувениром, а спасением для спины, привыкшей не к дороге, а к письменному столу.

Охрана работала как слаженный механизм. Двое в авангарде, двое замыкают, двое по флангам. Остальные отдыхают во втором тарантасе, чтобы сменить верховых, когда придет время. Кирилл то ехал рядом со мной, молчаливый и сосредоточенный, то уездал вперед, проверяя дорогу.

На границе уезда нас остановил разъезд — местные стражники, ленивые и разморенные жарой. Кирилл даже не спешился. Просто показал какую-то бумагу с гербовой печатью, и шлагбаум взлетел вверх с такой скоростью, будто его подбросило ветром.

На ночлег встали у постоялого двора, большого, крепкого, обнесенного частоколом, но донельзя грязного.

Хозяин, видя богатый обоз, попытался было заломить цену за постой и фураж, но Гришин молча положил руку на эфес сабли и так выразительно сплюнул сквозь зубы, что торг закончился, не начавшись.

В комнатах пахло прокисшим квасом, застарелым потом и клопами. Я предпочла ночевать в тарантасе, прямо во дворе. Под открытым небом, но зато на свежем воздухе и без паразитов в постели.

Кирилл подошел, когда я уже устроилась на набитом сеном тюфяке, укрывшись пледом.

— Не спишь?

— Трясет до сих пор, даже когда лежу, — призналась я.

Он хмыкнул.

— Привыкнешь. Завтра будет Черный лес. Место глухое, дурное. Если захотят ударить в дороге — ударят там.

Я посмотрела на темнеющее небо.

— Справимся?

— У меня два боевых мага и десяток стрелков, которые прошли Скалистый край. Справимся.

Он говорил спокойно, без рисовки. Просто констатировал факт. И от этого спокойствия мне стало немного легче.

Утро началось до рассвета. Холодная вода из колодца помогла проснуться и умыться. Творог, мною же сделанный с моим же медом — не зря я запасла отдельный ящик для дороги. И снова в путь.

К полудню лес сомкнулся вокруг нас стеной.

Ели здесь стояли такие огромные и плотные, что день превратился в сумерки. Разве что птицы голосили вовсю. Воздух стал прохладным, тяжелым, пахло прелой хвоей и грибницей.

Обоз сжался. Телеги пошли плотнее. Охрана подобралась.

Вдруг усач вскинул руку. Колонна встала как вкопанная.

Сердце ухнуло в пятки. Я потянулась к пистолету, который Кирилл заставил меня взять.

В кустах справа что-то хрустнуло. Треск веток прозвучал как выстрел.

Охранники вскинули ружья.

Из чащи, ломая кустарник, вывалился… лось. Огромный, с раскидистыми рогами. Он замер на обочине, дико вращая глазами, фыркнул и в один прыжок перемахнул через дорогу, исчезая в лесу с другой стороны.

По рядам прошел смешок — нервный, облегченный. Кто-то выругался.

— Пронесло, — выдохнул Нелидов, вытирая испарину со лба.

Лес выпустил нас только к вечеру. Когда деревья расступились, открывая широкий, залитый закатным солнцем луг, мне захотелось петь. Просто оттого, что я вижу небо.

Дни потянулись, сливаясь в одну бесконечную ленту.

Вторая губерния встретила нас другими дорогами — еще более разбитыми, хоть это и казалось невозможным. Мужики на станциях говорили иначе, растягивая гласные, и вместо щей предлагали густую, наваристую уху.

Мы втянулись. Тело привыкло к тряске, кожа — к пыли и ветру. Я научилась спать урывками, есть на ходу и отличать по звуку колес, какая телега едет.

Но напряжение никуда не делось. Оно просто ушло вглубь, свернулось там холодной змеей.

Однажды вечером, когда мы остановились на ночлег у реки, я спросила Кирилла:

— Почему они не нападают? Черный лес был идеальным местом.