А потом мы всей семьей отправились к обедне. Отец Василий служил проникновенно, и даже Варенька, обычно скучающая на долгих службах, слушала внимательно.

Из церкви мы возвращались не спеша. Жара спала, потянуло вечерней прохладой, напоенной запахом флоксов из палисадников. Гришин, чувствуя настроение, сам придержал лошадь.

— Благодать-то какая, — вздохнула Марья Алексеевна, обмахиваясь веером. — Вот так бы ехать и ехать, и чтобы никаких тебе забот, никаких тревог.

Я переглянулась с Кириллом. Едва удержалась, чтобы не протянуть руку и не коснуться его. Ничего. У нас будет время.

— И правда, благодать, — согласилась Варенька. Оглянулась по сторонам, и взгляд ее стал отсутствующим — опять, видимо, муза посетила.

У околицы Воробьева стояла телега, запряженная сытой, лоснящейся гнедой кобылой. Рядом прохаживался мужик в картузе и добротном синем кафтане — из тех, что носят приказчики или богатые лавочники. Вокруг него собрались бабы — стояли плотной кучкой, скрестив руки на груди, и смотрели исподлобья.

— Рядчик, — неодобрительно поджала губы Марья Алексеевна. — Что-то рано в этом году, обычно по осени приезжает.

— Придержи, — окликнула я Гришина.

Мы остановились в тени разросшейся липы, укрытые ее ветвями, как в шалаше. Достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, но не настолько, чтобы мешать.

— Эй, хозяюшки! — Рядчик расплылся в широкой улыбке, блеснув железным зубом. — Чего жметесь, как неродные? Чай, не впервой видимся. Дело верное, задаток хороший. По полтине на руки прямо сейчас, серебром! А к зиме еще отруб за каждого пришлю. Парнишек возьму, девок возьму — на стекольном заводе руки ловкие нужны, а ваши-то, поди, за год подросли, окрепли!

Он звякнул кошелем, привлекая внимание. Звук серебра в деревенской тишине прозвучал громко и соблазнительно.

Бабы молчали. Одна, постарше, в темном платке, шагнула вперед.

— Не, Прохор Силыч. Зря приехал. В этот год тебе никто своих не даст.

— Это почему же? — Рядчик картинно удивился, всплеснув руками. — Ты ж, Марфа, в прошлом годе сама в ногах валялась, просила парня твоего взять, чтобы с голоду не пухнуть. Али разбогатела внезапно? Клад нашла?

— Клад не клад, а ума набралась, — отрезала она. — В прошлом годе нужда была, а нынче Данилка у барышни в школе. Читать учится. Считать. Сам отец Василий хвалит! Говорит, голова светлая. К зиме, глядишь, барышня его в помощники определит.

Рядчик крякнул, потеряв благодушие. Повернулся к другой бабе, помоложе, с испитым лицом.

— А ты, Аксинья? У тебя семеро по лавкам, поди, забыла, как хлеб без опилок пахнет. Давай Ваньку с Танькой. Двоих заберу — отруб сразу дам! Живые деньги!

Аксинья переступила с ноги на ногу, глянула на кошель, но потом мотнула головой.

— Не дам. Ванька теперь ульи мастерить учится, немой Герасим ему показывает. Барышня за каждый улей платит. А Танька… Танька буквы выводит. Говорит, барышня обещала самых смышленых в обучение взять, как Стешку. Стешка-то вон в кожаных башмаках ходит, при барыне состоит. А мои чем хуже?

Я затаила дыхание.

— Да что ж это такое! — Рядчик не выдержал, сплюнул в пыль. — Белены вы объелись, что ли? Грамотеи… Да кому нужна ваша грамота, когда жрать нечего будет? Зима придет — сами приползете, да поздно будет! Я других наберу, сговорчивых!

— И набирай, — спокойно ответила Марфа. — А наших не трожь. Барышня наша не только грамоте учит, она и работу дает. И платит честно, не обманывает. С ней не пропадем.

Рядчик зло зыркнул по сторонам, и взгляд его уперся в нашу коляску. Он сощурился, разглядывая меня — молодую, в простом платье, но сидящую в экипаже. Я выдержала его взгляд, не отводя глаз. В его лице читалась злоба — как у хищника, у которого увели добычу из-под носа.

— Ехал бы ты своей дорогой, мил человек, — негромко сказал Стрельцов.

Рядчик, явно через силу, поклонился. Забрался на телегу — она дернулась и, скрипя, покатила прочь.

Бабы не смотрели ему вслед, кланялись нам.

— Спасибо, барышня! — крикнула Аксинья, и в голосе ее звенели слезы. — Дай вам бог здоровья! Детки наши теперь при нас будут.

— Я тут ни при чем, — негромко ответила я. — Сами решили.

— В том и суть, — сказала Марья Алексеевна, накрывая мою руку своей теплой ладонью. — Раньше выбора не было: или голодная смерть, или кабала. А теперь есть. Ты им не грамоту дала, Глаша. Ты им надежду дала.

Я промолчала.

Коляска покатила дальше. Варенька наморщила лоб.

— Глаша, а что такое рядчик?

Я объяснила — коротко, без лишних жутких подробностей. Про то, как детей забирают в город, обещая золотые горы, а на деле они работают по четырнадцать часов в сырости и жаре, теряя здоровье и часто не доживая до совершеннолетия. Про то, что задаток, который дают родителям, проедается за несколько месяцев, а ребенка уже не вернуть, только молиться, чтобы в городе как-то устроился.

Варенька побледнела.

— Это же… это же как продажа! Как рабство!

— Рабства нет, — вздохнула Марья Алексеевна. — А нужда есть. Нужда — самый страшный рабовладелец, графинюшка.

Я смотрела на пыльную дорогу, убегающую вдаль, и думала о том, что одна школа и одна пасека — капля в море. Рядчик уедет в соседнее имение, и там ему найдут детей, потому что там нет другой надежды. Но здесь, на моей земле, я эту надежду дала. И сделаю все, чтобы ее не смогли отнять.

Накануне отъезда я собрала всех в гостиной. Сгущались сумерки, за окном стрекотали кузнечики — последний, отчаянный концерт уходящего лета.

— Варенька, ты остаешься за старшую.

Она вскинулась. Я видела, как в ее глазах мелькнула тень разочарования: ярмарка, дорога, новые города, приключение… Но она тут же едва заметно кивнула сама себе. Поправив шаль — вечера уже стали прохладными — глянула на генеральшу.

— А Марья Алексеевна?

— Стара я, графинюшка, бегать по хозяйству. А ты молодая, ноги крепкие.

Я кивнула.

— Марья Алексеевна будет советовать. Но решения — твои.

Куда только делась та юная графиня, рассуждавшая о неземной любви и о неспособности женщин к литературе! Похоже, идея притащить взбалмошную родственницу на место преступления, чтобы ткнуть ее носом в реальную, а не книжную кровь, была не такой уж идиотской, как казалось тогда. Наивный ребенок превратился в юную барышню — в чем-то по-прежнему неопытную, но уверенную и рассудительную. Ученики ее обожали, да и в хозяйстве она стала мне надежной помощницей. Не страшно дом оставить. Даже если бы с ней не было генеральши, которая точно не даст графине натворить глупостей.

Варенька задумалась. На лице ее отразилась борьба: девчонка, жаждущая впечатлений, против молодой хозяйки, которой доверили пост.

— За домом смотреть, за припасами, — перечисляла я. — Школу не забрасывать: там Петька уже почти читает, ему немного осталось. А главное — люди. Герасим, Стеша, новенькие. Они теперь на тебе.

— А если… — Варенька запнулась. — Если кто-то придет? С плохими намерениями?

— Если что срочное — посылай к отцу Василию или к Еремею. Староста мужик тертый, в обиду не даст. А если совсем беда — к князю Северскому. Или к княгине.

Варенька выпрямилась. Взгляд ее стал жестче, взрослее.

— Хорошо. Я справлюсь. Дом будет в порядке.

— Знаю, что справишься.

Она посмотрела на кузена, Кирилл молча кивнул, но взгляд его светился такой любовью и гордостью, что Варенька расцвела.

Он уехал вечером, к обозу, который собирался у Северских: так было удобнее. На прощание обнял Вареньку — крепко, по-братски.

— Не балуй тут без меня, — шепнул он, поглаживая ее по волосам. — Слушайся Марью Алексеевну. И… будь осторожна.

— Я буду умницей, — шмыгнула она носом, уткнувшись в его мундир. — Ты только возвращайся. И Глашу привези. Целой.

Он отстранил ее, заглянул в заплаканные глаза и серьезно кивнул.

— Обещаю. Я никому не дам ее в обиду. И себя тоже.