Хорошо, что при этом разговоре не было Марьи Алексеевны. Уж она бы точно предложила мне самой подумать, во что могут обойтись девушке любовные похождения. У Нелидова, к счастью, не хватило на это нахальства. Похоже, сама ситуация — что барышня подняла подобную тему — шокировала его до крайности.

— Я… понял вас. Возможно, и со Стешей стоит провести подобную беседу.

— Непременно, и я это сделаю. Но в таких историях всегда участвуют двое. Так вы поговорите?

Управляющий отчаянно закивал и вылетел за дверь, едва я сообщила, что он может быть свободен. Я от души ему посочувствовала: в Геттинбургском университете его явно не готовили к беседам с работниками о воздержании. Однако забота о благополучии работников включает и заботу о том, чтобы девчонки не оставались с незаконнорожденными детьми на руках — даром что в мою голову по-прежнему не укладывалось само понятие «незаконнорожденный».

Под школу пришлось выстроить отдельный сарай с большими окнами, пока без стекла. Еремей привел внука, потом потянулись и другие мальчишки, да и девчонки тоже. Письмо, чтение, арифметика — на конкретных задачах, вроде того, сколько известки надо взять для побелки или на сколько купчина обманул, утяжелив гирю. Не абстрактные трубы и бассейны, а конкретные, житейские вещи.

А когда узнали, что в школе отец Василий учит закону божию и пению, от учеников и вовсе отбоя не стало. Петь в церкви считалось почетным, и почтенные отцы семейства приходили ко мне с благодарностью «за то, что вы, барышня, так хорошо все устроили».

Но законом божьим и пением батюшка не ограничился. Почему летом идет дождь, а вода в реке не кончается? Потому что Господь мудро устроил круговорот воды — и дальше следовало вполне грамотное объяснение. А гроза?

— Видели, если кошку в сумерках погладить, искры проскакивают? Вот и тучи в небе ветры трут друг о друга, и рождается в них искра гигантская. Архангел Уриил той искрой бесов и гоняет. Бесовское отродье хитрое, конечно, норовит то в самое высокое дерево спрятаться, а то и в человека, если рядом укрытия нет. Значит, что?

— Значит, под деревом от грозы прятаться нельзя! — догадался Данилка.

— Молодец. И столбом в чистом поле тоже стоять незачем.

Знал бы кто, чего мне стоило не расхохотаться, слушая этот урок естествознания в обертке из Священного Писания? Но у мальчишек горели глаза.

Географию взяла на себя Марья Алексеевна.

— Вот вы соль едите. А откуда ее берут? На земле не растет. Привозят соль с юга, где так жарко, что моря высыхают, оставляя белую корку. А от нас туда лес везут, потому что в такой жаре деревья толком и не вырастают.

Рассказывала она, что такое волость, уезд и губерния, и про царицу-матушку в столице. Про то, что если пустить плот по нашей реке, он доплывет до реки большой, а там и до самого северного моря, на берегу которого стоит монастырь, где закончил свои дни святой Макарий. А заодно — как подписать письмо, чтобы почта доставила его в нужную деревню или в присутственное место.

Время от времени я ездила к Софье, проверяла, как идут дела. Герасим всегда напрашивался в такие поездки кучером, но, похоже, ему их было недостаточно.

Он подошел ко мне в один из вечеров. Чисто умытый, и даже борода расчесана. Достал из мешка на поясе церу, с которой теперь не расставался, и старательно нацарапал:

«КМАТРЕНЕ».

— Проведать хочешь?

Герасим просиял и закивал так энергично, что я испугалась за его шею. Потом полез в карман и извлек деревянную фигурку.

Полкан. Совсем маленький, но мастер сумел передать и лобастую голову, и характерный изгиб ушей, и пушистый хвост. Пес сидел, улыбаясь во всю пасть, точь-в-точь как оригинал у моих ног.

— Какая прелесть! — восхитилась я. — Катюшке?

Он кивнул.

— Ей наверняка понравится. У тебя золотые руки, Герасим. Проведай, конечно. Возьми лошадь, нечего ноги бить. Только к ночи вернись или там заночуй — договорись с Софьей Александровной, думаю, она не будет против.

Он поклонился и вышел, сияя как новый полтинник.

Я смотрела ему вслед и чувствовала странное тепло в груди. Усадьба жила. Люди, которых я получила «в нагрузку» к разрушенному дому, превращались в семью. Влюблялись, учились, росли над собой.

От Стрельцова вестей не было. День сменялся вечером, за ним приходило новое утро, а пыль на дороге не взметалась под копытами его коня. «Он исправник, — твердила я себе. — У него служба. Конокрады, ревизии, пьяные драки в кабаках. Не может же он бросить весь уезд ради моих прекрасных глаз».

Помогало слабо.

И все же, несмотря на все заботы, я время от времени выходила к дороге и смотрела то в одну, то в другую сторону. Чувствовала себя при этом дура дурой, хорошо, что в такие моменты рядом был только Полкан. Ему ничего не нужно было объяснять.

В один из дней пришло письмо от Насти.

'Милая Глаша!

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и хлопотах — знаю, как много у тебя дел, и восхищаюсь тем, как ты со всем справляешься.

Пишу тебе, беспокоясь о свекрови. Елизавета Дмитриевна сама не своя: два года подряд клевер на семенном поле почти не завязывался, и в этом году она уже заранее опасается того же. Приходится закупать семена на стороне, а это и расход немалый, и качество не то — в прошлом году половина семян не взошла. Княгиня не бедна, однако дело не столько в деньгах, сколько в том, что она привыкла во всем полагаться на собственное хозяйство.

Я вспомнила, как ты говорила у Софьи, что пчелам на клевере будет раздолье. Скажи честно — это и вправду так? Или ты тогда немного… волновалась? (Ты ведь помнишь наш разговор про свеклу? Я до сих пор жалею, что спросила: ты так смутилась.)'

Я опустила письмо. Щеки горели.

Свекла. Господи, свекла.

Я так волновалась тогда, на первой встрече с князем, что ляпнула про опыление сахарной свеклы пчелами для повышения урожайности семян. Биолог, называется. Свекла — ветроопыляемая! Чтобы понять это, достаточно посмотреть на невзрачные цветки без нектара и запаха. Им нечем приманить пчел, да и незачем. Хорошо, что Настя спросила потом, наедине, а не при всех…

«Если пчелы и впрямь могут помочь с опылением — свекровь будет тебе премного благодарна. Клевер у свекрови розовый, если это важно. Поле не слишком далеко от усадьбы, и она готова принять твоих подопечных со всем возможным удобством».

Но с клевером другая история. И сложнее, и интереснее.

'Виктор передает поклон и просит иметь в виду, что ждет тебя на ближайшем заседании дворянского собрания — как только разрешится дело с вводным листом.

Обнимаю тебя, твоя Настя.

p. s. Аленка освоила ползание на четвереньках и теперь носится по дому как маленький ураган. Горничные и няньки сбились с ног, да и нам с мужем забот хватает. Вчера Виктор уронил со стола какую-то бумагу, не заметил, а Аленка уже тут как тут — подхватила и в рот. Муж говорит, это она в меня: тоже не терплю бумажную волокиту'.

Я перечитала письмо еще раз. Клевер розовый. Это важно.

Пчелы не слишком жалуют клевер. Точнее, не всякий клевер. Белый, с короткими трубочками венчика — еще туда-сюда. А вот розовый и тем более красный — другое дело. Трубочки венчиков у цветков слишком длинные, и пчелиный хоботок с трудом дотягивается до нектара. Это работа для шмелей — у тех хоботки длиннее.

Но шмелей не посадишь в улей и не отвезешь на поле.

Я побарабанила пальцами по столу, вспоминая. В моем мире эту задачу решили еще в тридцатые годы. Профессор Губин — я читала о его работах в одном из дедовых журналов. Решение оказалось изящным и простым.

У пчел, как и у собак или людей, формируются условные рефлексы. Если несколько дней кормить их сахарным сиропом, настоянным на цветках клевера, пчелы «запомнят»: этот запах означает еду. Сформируется рефлекс. И когда они окажутся на клеверном поле, будут старательно работать над каждым цветком, вместо того чтобы улететь искать что-нибудь попроще.