Я распустила косу. Взяла гребень. Медленно, прядь за прядью, начала расчесывать волосы, глядя на свое отражение, но не видя его. Мне нужно успокоиться, иначе не усну. Мысли путались.

Я устала быть сильной, устала быть мудрой наставницей. Мне тоже хотелось, чтобы кто-то большой и сильный сказал, что я молодец, и закрыл собой от всего мира. Мне тоже нужна крепость, за стенами которой можно переждать любую бурю.

Дверь беззвучно отворилась.

Я не стала оглядываться. В зеркале, за моим плечом, появился силуэт.

Стрельцов.

Он вошел и прикрыл дверь, отсекая нас от остального дома. Тихо проскрежетала кочерга, вставленная в дверную ручку. Надо все же прикрутить засов.

— Она уснула, — просто сказал он.

Он встал за моей спиной, положил руки мне на плечи. Мне отчаянно захотелось откинуться назад, прижаться затылком к его животу и закрыть глаза. Почувствовать не только тяжелое, успокаивающее тепло его рук, но и его тело. Вдохнуть его запах.

Наши взгляды встретились в зеркале, и мне показалось, что Кирилл тоже едва сдерживается, чтобы не сдвинуться на вершок ближе. Чтобы между нами вообще не осталось пространства. Но вместо этого он отступил на четверть шага, и я с трудом скрыла разочарованный вздох.

— Ты была права, — сказал он. — Я думал, что мой долг мужчины, долг старшего кузена — укутать барышню в вату. Нести на руках над грязью, чтобы ни одна капля не упала на подол. А оказалось… — Он горько усмехнулся. — Оказалось, что, постоянно таская ее на руках, я не давал ее собственным ногам окрепнуть. Если бы не ты, она бы сбежала с этим мерзавцем, уверенная, что совершает подвиг во имя любви.

Я развернулась к нему — он отодвинулся еще на шаг, чтобы я могла спокойно сесть, но все еще оставался непозволительно близко. Медленно опустился на одно колено, так что наши глаза стали на одном уровне.

— Не преувеличивай мое влияние, — сказала я. — Уроки не идут впрок, если ученик не готов слушать. Поверь, девять из десяти барышень на ее месте решили бы: «Бедная Глаша, она была так бестолкова, что не разглядела подлеца. Но я-то другая! И мой избранник — другой, у нас все будет иначе!»

— Самое сладкое заблуждение юности — верить в свою исключительность? — невесело улыбнулся он.

Я кивнула.

— Варя — умница. Она сама все поняла и сама все решила.

Он взял мои ладони в свои. Я не удержалась — вздохнула, на миг опустив ресницы.

— Она умница, я не спорю. Но даже самому острому уму, чтобы сделать верные выводы, нужна… — он помедлил, подбирая слова, — … пища. Материал для сравнения. Если бы она не знала твоей истории. Если бы она все это время не видела тебя — как ты живешь, как работаешь от зари до зари, как держишь удар. С чем бы она сравнивала его красивые, но пустые слова?

Он смотрел на меня с такой нежностью и восхищением, что мне стало трудно дышать.

— Ты дала ей точку опоры, Глаша. Реальность, на фоне которой его фальшь стала очевидна. Без тебя она бы просто не увидела разницы.

Он помолчал, гладя мои пальцы, и добавил тихо, с грустной полуулыбкой:

— Она бы поверила ему. Безоговорочно. Как когда-то поверила ты.

Я застыла.

Эти слова должны были прозвучать утешением — мол, ты стала мудрее. Но у меня перед глазами, заслоняя лицо Кирилла, всплыли строчки письма. Злость на лице Заборовского.

— Глаша? — Кирилл крепче сжал мои похолодевшие пальцы. — Что…

— Письмо, — выдохнула я. Губы не слушались. — Он сказал, что утром получил письмо от друга. Что священник ненастоящий. Но я в тот миг отчетливо вспомнила, что утром не было никакого письма. Зато узнала почерк батюшки. А недавно, после смерти тетушки, я разбирала дневники отца… Ну, ты помнишь. И он писал, будто собирается сообщить Заборовскому, что мое приданое заложено.

Даже в темноте было видно, как Кирилл побледнел.

— Ты хочешь сказать, что, возможно, ты — законная жена Заборовского?

Меня затрясло.

— Не знаю. Ничего не знаю. — Я отчаянно попыталась ухватиться за последнюю соломинку. — Но если это правда, почему он не приехал с воплем «женушка, как же я соскучился!»? Он ведь приехал мириться, надеясь, что я брошусь к нему в объятья!

Кирилл вскочил. Заметался по комнате.

— Потому что, как бы ни была… простодушна Дарья Михайловна, как бы ни любила позлословить Ольга, сообщение, что он твой законный муж, превратило бы Заборовского из мужчины, который осознал ошибки юности и раскаялся, в мужчину, сознательно бросившего жену…

Меня передернуло от этого слова применительно ко мне и гусару.

— … солгавшего и опозорившего ее, — продолжал Стрельцов. — Законом не наказуется отрицание брака на словах, но свет не отнесся бы к этому так же снисходительно.

— Отлично, просто отлично, — не удержалась я. — Соблазнить девушку, опозорить и бросить — это милая шалость, даром что ей потом жизни не будет. А оставить жену…

— Это преступление против таинства брака и устоев общества, — договорил за меня Стрельцов. — Блуд мужчине простят, списывая на горячую кровь. Соблазненная девица — это пятно на репутации семьи, о котором принято молчать. Брошенная любовница — увы, обыденность. Однако брошенная жена — это скандал. Это нарушение обязанностей мужа: жить с женой совместно, содержать ее по своему состоянию, защищать как главе семьи. Полвека назад это было бы основанием для развода.

— А сейчас? — вскинулась я.

— Если он действительно твой муж, ты можешь потребовать его возвращения в семью через церковный суд.

Я фыркнула:

— И если это поможет, этакого счастья я не переживу!

Он грустно рассмеялся. А я похолодела, сообразив.

— А если наоборот?

Он вопросительно приподнял бровь.

— Может ли муж потребовать, чтобы упрямую супругу заставили жить с ним?

Он молчал. Долго. Но по его лицу я видела, какой будет ответ.

— Может, — сказал наконец Стрельцов. — Но примерно с тем же успехом, что и жена.

— То есть приковать вторую половину к батарее… в смысле, печи не выйдет?

— Кто знает, что творится за окнами дорогих особняков во вполне приличных семьях? — Он смотрел куда-то в пространство, будто на самом деле перед его глазами была сейчас не моя комната, а что-то… или кто-то… Встряхнулся, будто приходя в себя. — Но если — если! — ваш брак действителен, такое обращение в суд похоронит его. Муж, требующий вернуть жену, которую он сам же оставил?

Я кивнула. Картинка сложилась.

— Значит, Заборовский хотел, чтобы я сама бросилась ему на шею? Вернуться спасителем моей чести?

— Именно. Сценарий идеальный: он, благородный человек, сам был введен в заблуждение злодеем-расстригой. А теперь, спустя годы, он «случайно» находит документы, понимает, что брак действителен, и мчится восстановить справедливость. — Кирилл невесело усмехнулся. — В первом случае он — негодяй, бросивший жену без куска хлеба. Во втором — жертва обстоятельств и благородный муж, возвращающий любимой доброе имя. Общество будет рыдать от умиления.

Я стиснула зубы. Мне тоже хотелось рыдать — правда, вовсе не от умиления.

— Я думаю, есть еще одно, — продолжал Кирилл. — Выписка из метрической книги. Подтверждение брака. Наверняка он уничтожил ее. Так что доказательств у него нет. Но если ты продолжишь упираться — он может их и добыть. Особенно теперь, когда поймет, что его репутации и без того конец.

— Выписка, но не сама метрическая книга. Если там осталась запись, мои родители…

И все же как хорошо, что Кирилл — законник! Этот разговор о правилах и приличиях, это обсуждение законов странным образом удерживало меня в здравом уме. Не позволяло завизжать и разрыдаться.

— Думаю, твои родители даже не пытались узнать, — жестко перебил Стрельцов. — На это он и ставил. На их страх. На то, что они предпочтут скрыть «грех» дочери в глуши, а не затевать публичное расследование и выяснять, настоящий был поп или ряженый. Он знал, что они промолчат. И они промолчали.