Отмазка была шита белыми нитками. Нелидов подобрался, лицо его стало серьезным.

— Разумеется, Кирилл Аркадьевич. Я в вашем распоряжении.

Я посмотрела на них.

Вмешаться? Спросить?

Плечи словно придавило мешком с мукой. Сегодня я сделала все что могла — и немножечко больше. В конце концов, если бы исправник хотел, чтобы я участвовала в разговоре, он бы позвал. А мне нужно учиться делегировать.

И еще написать Насте — о том, что можно доверить бумаге, и договориться о встрече, чтобы спокойно обсудить то, что можно спросить только с глазу на глаз. Подсчитать выручку и разделить ее, как собиралась.

— Доброго вечера, господа, — сказала я, направляясь к лестнице. — С вашего позволения, я вас покину. День был насыщенным.

— Конечно, Глафира Андреевна, — кивнул Стрельцов. — Доброй ночи. Не беспокойтесь ни о чем.

— Спасибо.

Я чувствовала спиной его взгляд и не знала, хочу ли я, чтобы он пришел сегодня ночью, или боюсь этого. Впрочем, когда я после кабинета добралась до спальни, все эти глупости вылетели из головы, вытесненные одним желанием — рухнуть в постель и отключиться. Что я и сделала.

Проснулась я от поцелуя. Но не успела толком почувствовать себя спящей красавицей, как обнаружила, что поцелуй чересчур слюнявый и пахнет псиной.

— Полкан! — простонала я, отпихивая эту наглую морду.

Наглая морда, ничуть не обидевшись, решила лизнуть мне пятку, высунувшуюся из-под покрывала.

Хихикнув, я дернулась… и обнаружила, что в узкую щель между шторами нахально светит яркий луч.

Подскочив к окну, я распахнула их и со стоном закрыла руками лицо, увидев, где находится солнце. Почти полдень! Хороша хозяйка, которая собиралась с утра наносить визиты, сворачивать горы и покорять мир.

В дверь постучали.

— Можно, барышня? — раздался с той стороны голос Стеши.

— Войди. Почему не разбудили? — проворчала я.

Полкан гавкнул, будто заявляя: «Все самому делать приходится».

— Так господин исправник не велел! Сказал, пока барышня сама проснуться не изволит, чтобы тихо как мышка быть. — Она чуть сдвинула брови, явно подражая Стрельцову. — Барышня работает не щадя себя, значит, мы должны ее пощадить. Пусть выспится.

Я фыркнула. Нашел тоже трудоголичку. С другой стороны, эта забота была приятна.

— А это что? — Я указала на поднос с листом бумаги, который держала девочка.

— Письмо. Вам.

— «Не будить», — проворчала я, ломая печать.

«Дорогая Глаша! С удовольствием поддержу тебя во время визита к Крутогоровым. Причинять добро и наносить справедливость лучше всего в хорошей компании. Что касается местного карабаса-барабаса — нахожу его аппетиты чрезмерными. Честолюбие, конечно, похвальное качество, но не стоит реализовывать его за чужой счет. В конце концов, наш уезд — не поле чудес в стране дураков. Золотые взращиваются упорным трудом с соблюдением всяческих скучных формальностей — и кто знает, от какой бумажки внезапно будет зависеть торговое счастье? Особенно если учесть, что наш председатель дворянского собрания категорически отказывается становиться марионеткой в кукольном театре».

Значит, она поговорила с мужем и, как и предсказывал Нелидов, князю эта история очень не понравилась.

«Он, к слову, собирается нанести тебе визит вместе со мной. Обсудим все при личной встрече сегодня в обед».

В обед!

Как назло с улицы долетел стук копыт.

Ни разу за все время в этом мире я не приводила себя в порядок настолько стремительно. И все же, когда я вылетела в гостиную, чета Северских уже сидела на диване, а Марья Алексеевна развлекала их беседой.

— Прошу прощения, — смутилась я.

— Полноте, душа моя, — усмехнулась генеральша, окидывая меня довольным взглядом. — Мы не на плацу, и князь — не проверяющий из столицы. Садись, выдохни. Гости свои, не обидятся. Хотя, признаться, с такой скоростью сборов ты бы и в драгунском полку не затерялась.

Кирилл просто понимающе улыбнулся, и эта улыбка согрела меня. С четверть часа мы поболтали о погоде, семенниках свеклы, к которым пора было выставлять пчел, и отличных завязях в садах Анастасии. Потом князь сказал:

— Дамы, коляска полностью в вашем распоряжении. А мы с Кириллом Аркадьевичем обсудим наши мужские заботы.

Честно говоря, я не собиралась брать с собой Вареньку, однако намек был чересчур прозрачен. Впрочем, ей полезно. Пусть послушает.

Уже спускаясь по лестнице, я удивилась, что исправник не включил своего обычного параноика. Потом сообразила. Нападать на экипаж, в котором едет супруга председателя дворянского собрания, это уже не давление на сиротку, которую некому защитить. Это полномасштабная война, объявленная одному из первых лиц уезда. Не самоубийца же Кошкин.

Визит к Крутогоровым стал коротким — как и полагается подобным визитам без приглашения. Не было ни скандалов, ни повышенного тона. Мы пили чай в гостиной, вежливо улыбаясь друг другу. Марья Алексеевна, величественная, как монумент императрице, в красках расписывала, как дурно влияет на репутацию дома прием сомнительных личностей вроде разжалованных гусаров. Не просто же так господину Заборовскому под тем или иным предлогом отказали от дома несколько известных в столице семей. Настя с милейшей улыбкой сокрушалась, напоминая, что легковерие может подвести даже самую опытную хозяйку салона, и выражала надежду, что тень от поступка Заборовского не ляжет на семью Крутогоровых.

Ольга комкала в руках платок и ссылалась на милосердие к оступившимся и помощь ближним.

— Дорогая, милость к падшим — это прекрасно, это выдает вашу щедрую душу, — похлопала ее по запястью Марья Алексеевна. — Но, воля ваша, и о себе иногда думать надобно. Ежели кто-то, падая в пропасть, дернет за руку, ему протянутую, то погибнут оба.

— Вы, конечно, правы, Марья Алексеевна, осторожность важна. Но я так обрадовалась возможности помочь сразу двум заблудшим душам. Согласитесь, иная барышня, чья репутация уже… скажем так, потерпела крушение, должна бы радоваться любой протянутой руке. — Она тонко улыбнулась. — Не всякий ведь решится поднять то, что однажды упало в грязь.

Варенька, сидевшая рядом со мной, вскинулась, но вовремя вспомнила, что барышне подобает молчать, когда беседуют старшие дамы.

— Быть может, господин Заборовский — единственный шанс для Глафиры Андреевны вернуть себе хоть какое-то положение в обществе? Гордость — роскошь, доступная лишь безупречным.

Денис Владимирович, который все это время сидел молча, лишь изредка кивая в такт словам Марьи Алексеевны и всем видом показывая, что крайне недоволен выходкой жены, смерил ее тяжелым взглядом.

— Ты забываешься, душа моя. Опять дает о себе знать твоя мигрень? Иди приляг.

— Я прекрасно…

— У тебя мигрень, Ольга, — с нажимом произнес он. — Приляг и отдохни, дорогая.

Ольга пошла пятнами, от шеи к щекам. Но спорить с мужем не посмела.

— Грязь — не сало, высохло и отстало, — задумчиво произнесла Марья Алексеевна, пока Ольга шла к двери. — А вот гниль душевная человека источит, как гниль лесная — дерево.

Дверь за хозяйкой дома закрылась чуть громче, чем требовал этикет.

— Кстати, о деревьях, Глафира Андреевна, — улыбнулся Крутогоров. — Я слышал, вам потребуются доски, и я готов поставить их…

И разговор плавно перетек на дела.

Обратный путь мы проделали в том спокойном молчании, которое порой бывает между хорошими подругами, когда все сказано и общество не тяготит. Марья Алексеевна мурлыкала под нос старинный романс, Настя улыбалась каким-то своим мыслям, а Варенька шептала что-то себе под нос, то и дело возводя глаза к небу. Явно думала, как описать недавнюю сцену в своей книге — надеюсь, в ближайшие пару лет ее никто не прочтет.

Княжеский кучер остановил коней у моего крыльца. Мы вышли из коляски и тут же замерли. На крыльце, картинно прислонившись к колонне и поигрывая тростью с серебряным набалдашником, стоял молодой человек.