— Глафира Андреевна? Что вы задумали?

Не понравился мне его тон. Но Нелидов был прав: затевать такие вещи в обход исправника однозначно не стоит.

— Сергей Семенович, у вас получится изложить все более складно. К тому же это ваша идея. И ваши лавры, — улыбнулась я.

— И все шишки от господина исправника тоже, если что, достанутся мне, — хмыкнул Нелидов.

— Таково бремя славы.

Он с усмешкой покачал головой и начал рассказывать. Про товарищество. Про ярмарку. Про «чистые и изящные товары». Стрельцов, надо отдать ему должное, слушал внимательно и заявлять, что все это глупости, не торопился. Но когда Нелидов закончил говорить, медленно произнес:

— Вы мыслите масштабно, Сергей Семенович. И теперь я понимаю, почему вы так быстро нашли общий язык с Глафирой Андреевной. Я не понимаю другого — зачем это вашим соседям?

— То есть как зачем? — переспросила я.

— У всех дела худо-бедно налажены. Конечно, когда живешь землей, бывают годы удачные, а бывают не очень, но в целом все относительно понятно и предсказуемо. Зачем им менять налаженный ход вещей, вкладываться в товарищество? Рисковать, что товар повредится по дороге и они не только не получат прибыль, но и останутся в убытке. Я молчу про разбойников — они, к сожалению, водятся не только в сказках.

— Поэтому нам и понадобится охрана, — сказал Нелидов. — И поэтому ваше содействие…

— Вы не ответили, — не дал сбить себя с толку Стрельцов. — При всем моем уважении к Глафире Андреевне, далеко не все соседи его разделяют. Зачем им ввязываться в, простите, авантюру, еще раз простите, юной вертихвостки?

Я фыркнула.

— Почтенной владелицы тысячи десятин земли.

Стрельцов снова не поддался. Смотрел серьезно и внимательно.

— Объясните, Сергей Семенович, — попросила я. — Вы действительно куда лучше понимаете наших соседей, чем я со своими провалами в памяти.

— Вы правы, дела худо-бедно налажены, — сказал Нелидов. — В этом есть свои преимущества. Но есть и серьезный недостаток. Крупных купцов, которые готовы сами ездить по усадьбам и скупать товары, не так много, и их имена всем известны. Одному — зерно, другому — шерсть, третьему… да вы сами знаете. Практически это монополия, которая ограничивает цены, а значит, прибыль.

Стрельцов кивнул.

— Но гарантирует сбыт.

— Согласен. Кто-то довольствуется тем, что имеет. Однако у других — и вы сами можете назвать фамилии — есть амбиции. Взяв сбыт в свои руки, они могли бы увеличить прибыль. Особенно если кто-то — в моем, например, лице — займется организацией, сняв с них часть забот. Фактически для них мало что изменится. Кроме прибыли.

— Купцам это не понравится, — заметил исправник.

— Разумеется, — кивнул Нелидов. — Поэтому чем больше помещиков объединится, тем сильнее мы будем и тем меньше купцы смогут повлиять на сбыт. С другой стороны, тот же Северский торгует продукцией своей фабрики с половиной Рутении, не ограничиваясь уездом — просто потому, что в уезде недостаточный спрос на химические товары. Думаю, то же самое скоро будет с его сахаром. А потом и с маслом Анастасии Павловны и с медом и сластями Глафиры Андреевны. — Он улыбнулся. — Удивительно своими глазами видеть, как проявляется благословение. Вроде бы никаких чудес, только рачительная хозяйка и кропотливая работа. Однако заморозки не бьют побеги, пчелы быстро привыкают к новым условиям и с одних яблоневых садов и одуванчиков собрали столько, сколько иная семья и за все лето не собирает.

В самом деле, Герасим с моей подачи соорудил простейшую механическую медогонку, и у нас уже был свежий мед от семей, которые работали в садах Северских. И одуванчиковый — чистый и ароматный. Но здесь мед собирали в серпень, и Нелидов отговорил меня от того, чтобы везти свежий в город. Мне бы не поверили, что он свежий, а не перегретый для жидкости прошлогодний.

— Дай бог, чтобы так и продолжалось, — согласился Стрельцов. — Но пока и сахар, и мед, и масло — я, к сожалению, не знаю о новых начинаниях княгини — можно распродать не выходя из дома.

«И не ввязываясь в сомнительные авантюры», — говорил весь его вид.

— Умные люди умеют думать на перспективу, — не сдавался Нелидов. — А еще они задумаются, стоит ли настолько зависеть от купцов. Сегодня Кошкин захотел надавить на Глафиру Андреевну, завтра какой-нибудь Мышкин…

— Что? — выпрямился Стрельцов.

Нелидов растерянно посмотрел на меня.

— Я не успела рассказать Кириллу Аркадьевичу, — вздохнула я.

— Рассказать что? — Тон исправника не предвещал ничего хорошего.

Нелидов не дал мне открыть рот.

— Глафира Андреевна получила письмо от Медведева. Он разорвал предварительные договоренности… — И мой управляющий почти слово в слово процитировал письмо купца. — Еще мы подозреваем, что вводный лист потерялся не сам по себе.

— Так… — тяжело произнес Стрельцов. Обхватил ладонями виски, взъерошил себе волосы. Повторил: — Так.

Он поднял голову, и в его голосе прозвучало что-то очень похожее на отчаяние.

— Глафира Андреевна, это тоже «ерунда»? С этим вы тоже собирались «справиться сами»?

Почему-то мне стало стыдно. Захотелось развести руками и заявить тоном маленькой девочки: «Ну вот, я же говорю вам, что не так?»

Но маленькие девочки не играют во взрослые игры. Маленькие девочки ждут, когда решат за них — и, если решение не устраивает, имеют право только рыдать и топать ножкой. Только это ничего не меняет.

Я вздохнула.

— Нет, Кирилл Аркадьевич. Я не считаю это ерундой. Если такой тертый калач, как Медведев, испугался Кошкина, значит, дело серьезное. Только…

Я замолчала, подбирая слова. Как объяснить, что мне нужна не абстрактная «независимость», а вполне конкретные вещи? Право самой решать, как жить. Возможность выбирать — и, разумеется, полной ложкой черпать последствия своего выбора, потому что ответственность — обратная сторона свободы.

— Только какой у меня выбор на самом деле? Хорошо, я сдаюсь и выхожу замуж за Кошкина. В конце концов, множество женщин выходят за нелюбимых и как-то живут.

На лице Стрельцова заиграли желваки. Я сделала вид, будто не заметила.

— Как долго я проживу после этого бракосочетания? После того, как он заставит меня — а став его женой, я окажусь полностью в его власти, и в методах он, как мы видим, не стесняется — усыновить его сыновей и передать им титул? Будет ли он ждать, когда я рожу ему еще одного сына, для страховки, или сразу уберет с доски строптивую пешку?

— Вы можете выйти замуж не за Кошкина.

Хорошо, что на козлах Гришин, а в коляске Нелидов. Приходится сохранять лицо.

— За кого же? — светски улыбнулась я, хотя внутри все дрожало. — За Заборовского?

Стрельцов скрипнул зубами. Я все с той же светской небрежностью поинтересовалась:

— Кто этот самоубийца, готовый ввязаться в войну ради невесты с испорченной репутацией и огромными долгами? —

«Я», — говорил его взгляд.

— Я точно знаю, что такие есть.

— Я верю вам, Кирилл Аркадьевич. Но это будет не брак. Это будет…

— Сделка?

— Петля. Для супруга.

— Вы преувеличиваете. Да, у вас есть некоторые… трудности. Было бы по-женски мудро переложить их на плечи мужа.

— Было бы подло так поступить.

Я покосилась на Нелидова. Тот старательно изучал зеленые поля по краям дороги.

— Я даже не буду говорить о долгах, которые формально мои, но по факту лягут на мужа. Не сможет же он допустить, чтобы его супруга оказалась в долговой яме? Свет ему этого не простит.

Стрельцов махнул рукой, будто хотел сказать: «Стоит ли упоминать о таких мелочах». Я не дала ему заговорить.

— Но дело не только в деньгах. Если Кошкин готов на грязную игру — настолько грязную, что речь идет о жизнях — остановит ли его штамп… запись в метрической книге? Не захочет ли он отомстить уже тому, кто испортил ему сделку? Возможно, он начнет с суда, и тогда пойдут слухи, что… — Я проглотила слово «исправник». — … мой гипотетический супруг использует свое положение, чтобы повлиять на правосудие. Как это отразится на его карьере? На его чести?