— Я могу не успеть попрощаться, Глаша. Дела могут увести меня далеко.

— Я понимаю.

— Береги себя.

Дверь за ним закрылась.

Свеча догорала, оплывая восковыми слезами. Я сидела у окна, глядя на ночной город, который и не думал спать. Внизу, на улице, все так же гремела музыка, кто-то пел, кто-то ругался, но этот шум долетал сюда приглушенным, далеким, как шум прибоя.

В дверь тихонько поскреблись.

— Войдите.

На пороге стоял посыльный в ливрее «Якоря».

— Вам пакет, барышня. Просили передать лично в руки.

Он протянул плотный конверт, запечатанный красным сургучом. Я узнала печать — лук и три перекрещенные стрелы, над ними пламя. Герб рода Стрельцовых.

Сердце екнуло.

Я дала посыльному пятак и, дождавшись, пока закроется дверь, сломала печать.

Почерк Кирилла — размашистый, твердый, с сильным нажимом. Буквы словно маршировали по бумаге — ровно и в ногу.

'Глафира Андреевна,

Спешу уведомить Вас, что дело, из-за которого вам пришлось уехать так далеко от дома, завершено. Господин К. задержан. Ярмарочный комитет, ознакомившись с представленными доказательствами, счел невозможным его дальнейшее пребывание на свободе. Ввиду тяжести обвинений — организация разбоя, покушение на жизнь дворян — принято решение этапировать его в губернский город под усиленной охраной немедленно.

Мой долг — сопровождать его и по прибытии представить дело так, чтобы ни одна, даже самая скользкая рыба не ушла из сети. Расследование будет долгим и, боюсь, затронет не одну губернию. Мне придется задержаться.

Оставляю в Вашем распоряжении двоих моих людей для усиления охраны. Сергей Семенович — человек надежный, но в чужом городе осторожность не повредит. Полагаюсь на Ваше благоразумие.

Я бы очень многое хотел сказать Вам, но бумаге нельзя доверять то, что должно быть произнесено шепотом, глядя в глаза. Поэтому я сберегу эти слова до встречи. Просто знайте: где бы я ни был, все мои мысли — там, где Вы.

Всецело Ваш Кирилл Стрельцов.'

Я опустила письмо на колени.

Кошкина арестовали.

Как там принято радоваться добрым вестям? Прыгать до потолка? Закатить пир? Поставить свечку за упокой человека, который столько времени отравлял мне жизнь?

Я не знала. Ни тени радости не шелохнулась в душе. Только навалилась на плечи бесконечная, свинцовая усталость.

И… вина. Потому что на миг мне стало действительно легче. В тот миг, когда я поняла — Кирилл уехал. Мне не нужно смотреть ему в глаза прямо сейчас. Не нужно объяснять, почему я отшатываюсь, когда он пытается коснуться меня. Не нужно рассказывать про топор и кровь на подушке.

Он вернется, как обещал. И тогда нам придется поговорить.

Но не сегодня.

Сегодня у меня есть только этот город, этот шум за окном и чистая постель. Завтра будет новый день. Завтра нужно отправить Нелидова в торговые ряды, договориться с приказчиками, проверить товар… Дел невпроворот.

А о том, как жить дальше с памятью убийцы и любовью к человеку, который олицетворяет закон…

Я задула свечу. Комната погрузилась в темноту, расцвеченную отблесками уличных огней.

Я подумаю об этом завтра.

Ярмарка бурлила.

Шум. Гвалт. Тысячи голосов сливались в непрерывный, вибрирующий гул, над которым то и дело взлетали гортанные выкрики зазывал: «Сбитень горячий, сбитень медовый!», «Ситцы, шелка, парча заморская!», «Калачи, калачи, с пылу с жару!».

Ряды тянулись, насколько хватало глаз. Москательный, суконный, железный, рыбный — каждому товару свое место, свой запах, свой закон. Между рядами перекатывалось людское море. Степенные купцы в долгополых синих кафтанах, юркие приказчики с книжками под мышкой, мужики в серых армяках, бабы в платках всех цветов радуги. Гости из южных пределов в полосатых халатах, важные тевтонцы в узких сюртуках, степняки в расшитых тюбетейках. Весь мир съехался сюда торговать, и весь мир галдел, торговался, спорил, клялся и обманывал.

Пахло рыбой, кожей, дегтем, пряностями. И почему-то — яблоками, хотя урожайный ряд остался далеко позади, за мостом.

— Глафира Андреевна, нам сюда. — Нелидов тронул меня за локоть.

Я моргнула, выныривая из оцепенения.

Надо было идти. Устраиваться. Договариваться о месте.

Надо было жить.

Место нам досталось хорошее — в самом начале сытного ряда, у широкого прохода. Нелидов договорился заранее, еще из дома отправлял письма, и теперь я оценила его предусмотрительность. Навес от солнца, крепкий прилавок, весы с сургучной печатью «поверено» и такие же печати на гирьках.

Первый день ушел на разведку. Я оставила Нелидова с товаром, а сама пошла «в народ».

Бродила по рядам, приценивалась, приглядывалась. Запоминала цены, отмечала, что берут охотно, что залеживается. Профессиональный интерес? Возможно. А может, просто боялась остановиться. Пока идешь, пока голова занята цифрами и сортами сукна, можно не думать. Остановишься — накроет.

Я торговалась. Упрямо, зло, с каким-то холодным азартом.

— Три отруба за аршин? — Я смерила взглядом приказчика в суконном ряду. — Да у тебя моль в рулоне гнездо свила. Отруб с полтиной, и то из жалости.

Приказчик багровел, махал руками, клялся здоровьем детей, но цену сбавлял.

Наш прилавок тоже без внимания не остался.

Сама я торговать не стала, помня лекцию, которую когда-то прочитал мне Нелидов. Поставила Федьку. Но, возвращаясь к прилавку, садилась рядом на скамеечке, и все понимали, чей товар на самом деле.

— Барыня, а мед хорош ли? — спрашивал рябой купчина в лисьей — как не жарко? — шапке, ковыряя щепкой в открытом бочонке.

— Липовый. С собственной пасеки. Глянь, прозрачный, как слеза, и дух какой.

— Пасека, значит… — Он пробовал, жмурился, причмокивал. — Добрый мед, беру бочонок. Нет, два.

Сукно от Соколова ушло в первый же день — оптом, партией, какому-то тевтонцу с длинной, непроизносимой фамилией. Он долго щупал ткань, смотрел на свет, нюхал, что-то бормотал себе под нос на своем наречии. Потом назвал цену — хорошую, выше, чем мы рассчитывали в самых смелых мечтах.

— Качество, — сказал он, старательно выговаривая русские слова. — Это есть зер гут качество. Я буду брать еще, если вы будете иметь.

— Будем, — твердо ответила я. — Оставьте адрес, господин… Карл. Мы пришлем весточку, когда новая партия поспеет.

Дошла очередь и до сыра.

Софьина «классика» уходила стабильно, но без ажиотажа. А вот мой эксперимент…

Я выставила на прилавок нарезанные брусочки «конфетного» сыра. Темные, блестящие, как янтарь, завернутые в вощеную бумагу с яркими ленточками.

— Что за замазка? — сморщилась дородная купчиха в парчовой душегрее, тыча пальцем в образец. — Оконная, что ли?

— Попробуйте, — предложила я.

Она недоверчиво откусила крошечный кусочек. Скривилась.

— Соленое! Тьфу! А с виду как конфета. Срамота, людей путать.

Раньше я бы расстроилась. Начала бы объяснять, извиняться, предлагать попробовать с хлебом. Сейчас я только пожала плечами.

— Не нравится — не берите. Вон очередь стоит. Следующий!

Купчиха поперхнулась воздухом от такой наглости, открыла рот, чтобы возмутиться, но ее уже оттеснил локтем молодой парень в щегольском сюртуке.

— А мне дайте! — Он закинул ломтик в рот, прожевал и расплылся в улыбке. — Ишь ты… Ириска? Нет, сытнее. И солоно, и сладко… С чем это?

— Сливки и сыворотка. Секретный рецепт.

— Секретный, говоришь… — Он подмигнул. — Давай ящик. Жене гостинец, она у меня до сладкого охотница, а тут и диковинка, и дешевле, чем конфекты.

К вечеру ящик с пробной партией опустел наполовину.

Так же, почти мгновенно, улетели халва и козинаки. Нелидов только успевал записывать заказы на будущий год.

— Глафира Андреевна, — шепнул он, когда поток покупателей схлынул. Глаза его блестели, щеки горели румянцем — куда делась дорожная бледность? — Вы гений. Мы на одних отходах состояние сделаем.