Я все же не выдержала — подбежала к нему. Прижалась всем телом.

Еще один поцелуй — долгий, от которого снова перехватило дыхание.

— Еще немного — и я не уйду, — выдохнул он, отстраняясь.

Перекинул ноги через подоконник.

Высунувшись в окно, я смотрела, как он переступает по узкому карнизу, прижавшись спиной к стене. Спокойно. Уверенно. Будто по гимнастическому бревну, а не над парой саженей пустоты.

Я вспомнила как дышать, только когда он исчез в своем окне.

А потом он высунулся обратно. Встрепанный, с расстегнутым воротом, совсем не похожий на сурового исправника. Улыбнулся — широко, по-мальчишески. И послал мне воздушный поцелуй.

Я поймала его и прижала ладонь к губам.

Он сделал это нарочно. Я знала. Понимал, что я сейчас стою и думаю о метрических книгах, о гусарах, о том, что будет завтра. И этой мальчишеской выходкой словно говорил: смотри, мы еще живы. Мы еще можем дурачиться. Не все потеряно.

Внизу скрипнула дверь: Матрена вышла с подойником.

Я отступила в глубь комнаты. За окном светало. Дождь кончился, и сквозь рваные облака пробивались первые лучи солнца.

Марья Алексеевна, румяная и бодрая, прямо-таки царила за утренним столом. Варенька ковыряла кашу, не поднимая взгляда. Под глазами у нее залегли тени, щеки то бледнели, то шли красными пятнами — похоже, она до сих пор осмысливала ночное происшествие. Нелидов коротко глянул на нее и, похоже, решил, что не увидит за этим завтраком ничего интереснее скатерти рядом с тарелкой.

На месте Кирилла восседала статуя командора, которую я, оказывается, успела изрядно подзабыть. Он был безупречно вежлив, холодно-сдержан и так старательно не смотрел на меня, что впору было оскорбиться.

Я оживленно обсуждала погоду — как неожиданно, летом случился дождь! — и делала вид, будто романтичная бледность моего лица в сочетании с румянцем образовалась исключительно от чрезмерного усердия в работе над документами.

— Удивительное дело. — Марья Алексеевна опустила ложку и обвела нас взглядом. — В наше время молодежь поднималась с птицами, а старики спали до обеда, всю ночь промаявшись бессонницей. А нынче я, старуха, спала как младенец, а молодежь выглядит так, будто всю ночь с призраками воевали.

Мы с Кириллом переглянулись, на долю секунды, не больше. Варенька вспыхнула до корней волос.

— Воевали, — вздохнула я. — Еле отбились. Особенно один призрак попался настырный — копытом бил, хвост распускал, как павлин. Потом Варенька на него дунула, и он испарился.

Графиня возмущенно глянула на меня, но все же улыбнулась.

— Копытом, говоришь, бил, хвост распускал… — задумчиво повторила Марья Алексеевна. — Не то конь, не то птица, не то диво дивное. Ну да нам таких чудес не надобно, вот ежели какой сокол ясный подвернется — другое дело. Его и приголубить можно.

Кирилл поперхнулся чаем.

— Марья Алексеевна. — Он подпустил в голос льда. — Моя кузина не какая-нибудь… ветреная особа, чтобы… искать новый предмет для воздыханий.

— Совершенно согласна, граф, — невозмутимо отозвалась генеральша. — Кузина твоя — барышня приличная. Однако же глаза у нее на месте, и нужен ей не предмет, а достойный юноша.

— Марья Алексеевна, — старательно скопировала интонации кузена графиня. — Я пришла к выводу, что романтические воздыхания — не для меня. Я намерена заковать свое сердце в камень и посвятить остаток жизни творчеству.

— Конечно, душенька. До обеда. А там — глядишь, и камень рассыплется.

Варенька надула губки.

— Вы смеетесь надо мной!

— И в мыслях не было, графинюшка. Твори, сколько твоей душеньке угодно, только глаза раскрытыми держи. Музе ведь вдохновение требуется. А оно может в любом облике явиться.

Она внимательно посмотрела на меня, потом на Кирилла.

— А ты, Глашенька, чего бледна? Поди, не от одного призрака отбивалась? Или второй поприятней оказался? Без копыт и хвоста?

Щеки налились жаром. Ложечка в пальцах Кирилла звякнула о кружку. Я улыбнулась.

— Я заботилась, чтобы хоть кто-то в доме спал как младенец. И чтобы этому кому-то не пришлось гадать о том, чего не довелось увидеть.

— Дай расцелую! — Генеральша просияла, однако, вопреки своим словам, вскакивать, чтобы облобызать меня, не стала. — Вот за это тебя люблю, Глашенька! За то, что и удар держишь, и сдачи дать не постесняешься.

Я мысленно выдохнула.

— Только смотри, некоторые… призраки бывают настолько настойчивы, что просто так от них не отобьешься, — тут же добавила она.

— А это от призрака зависит. Иного не грех и кочергой успокоить. — Я поймала взгляд Стрельцова. Такой же лукавый, как утром, когда он посылал мне воздушный поцелуй. Не удержалась от улыбки. — А другие стоят бессонной ночи. Ангел-хранитель, например. Или домовой.

— Домовой? — В его глазах запрыгали смешинки. — Говорят, их надо подкармливать молоком и развлекать. Чтобы не шалили.

— О, не волнуйтесь. С питанием и воспитанием домовых я как-нибудь разберусь.

— Насчет питания — совершенно уверен. А что касается воспитания… Не чересчур ли вы самонадеянны, Глафира Андреевна? Домовые иногда лучше хозяйки знают, что ей нужно. И переупрямить их — дело гиблое.

— Упрямством пусть меряются молодые барашки, а мудрый домовой знает: с хозяйкой лучше договариваться, тогда и дом крепко стоять будет.

— Договариваться со стальным клинком? — приподнял бровь Кирилл. — Занятие для смельчаков, а не домовых.

Я невольно повторила его жест.

— Почему же? Не хотите ли вы сказать, что домовой с голыми руками ходил на медведя лишь потому, что боялся порезаться?

— Я хочу сказать, что медведь — противник простой и понятный, — парировал он, не сводя с меня глаз. — А узорчатый булат требует не силы, но искусства: одно неверное движение — и кровь. И все же возможность держать в руках настоящее сокровище стоит риска.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Воздух между нами, казалось, потрескивал.

Марья Алексеевна поставила чашку на блюдце.

— Ну вот что. Я, конечно, старуха темная, в домовых и восточной стали не разбираюсь. Но, сдается мне, если так и дальше дело пойдет, Варенька наберет материал для своего романа уже к концу лета.

— Я не… — Графиня осеклась. Моргнула и медленно растянула губы в улыбке. — Впрочем… Возможно, граф Эдуард все же решится приподнять маску своей привычной сдержанности, а прекрасная Эмилия оценит этот жест по достоинству.

Кирилл прикрыл глаза — не то считая до десяти, не то борясь со смехом. Я сунула нос в чашку, радуясь, что чая уже на донышке: не разбрызгаю, если все же расхохочусь. Нелидов аккуратно размешивал чай.

— Сереженька, ты что-то хотел сказать? — светски полюбопытствовала Марья Алексеевна.

— Вряд ли графу Эдуарду передадут мой совет… он ведь литературный герой. Все же мне кажется, ему стоит быть осмотрительней. Литературные герои, бывает, становятся бессмертными. Однако прототипам это редко приносит радость.

— Et tu, Brute? — покачал головой Стрельцов.

— Я всего лишь забочусь о репутации… прекрасной Эмилии, — невозмутимо ответил Нелидов.

Кирилл ответил не сразу.

— Полагаю, намерения графа Эдуарда в отношении прекрасной Эмилии исключительно серьезны. Даже если сама она пока… не готова говорить о капитуляции.

Господи, да я давно сдалась с радостью. Но как же хорошо, что я не приняла его предложения! Еще не хватало, чтобы в разгар церемонии кто-нибудь ввалился с известием, что я замужем! Прямо как в романе.

Потом. Я подумаю об этом потом.

— Капитуляция? — улыбнулась я. — Граф Эдуард, кажется, путает переговоры с осадой.

— А разве это не одно и то же? — невинно поинтересовался Кирилл.

— Только для тех, кто не умеет договариваться.

Марья Алексеевна хлопнула ладонью по столу.

— Ну все, хватит! Еще немного — и я сама начну роман писать. «Домовой и стальной клинок, или Осада непреклонного сердца». Глашенька, ты ведь собиралась к Белозерской?