Князь неторопливо прожевал

— Положим, я первый куплю у вас партию. И сам с удовольствием есть буду, и, когда начнется сезон, подавать как конфеты на званых ужинах и балах. Да и соседи, распробовав диковинку, в очереди выстроятся.

— Это мелочи, — отмахнулась Софья. — А остальное?

— А остальное, — я твердо посмотрела ей в глаза, — поедет на ярмарку. В Великое Торжище. В том самом обозе, о котором мы говорили. Конфетный сыр не испортится в дороге, не растает, не прокиснет. Это идеальный товар для дальней торговли.

Софья молчала минуту, взвешивая риски и выгоду. Потом решительно ударила ладонью по столу.

— Договорились!

Варенька, которая все это время сидела тихо, как мышка, тут не выдержала и звонко хлопнула в ладоши, сияя так, будто это она только что заключила сделку века.

— Завтра присылай… давай на «ты», дорогая, раз уж у нас теперь общее дело.

— Для меня это честь. — Я поднялась и присела в полупоклоне.

— Да оставь, какие церемонии между своими. Словом, присылай завтра своего управляющего с бумагами да девок своих. Котлы и сырье я подготовлю.

Мы вышли во двор. У крыльца ждала наша коляска, а рядом — дрожки, в которые была запряжена гнедая кобылка.

Князь обернулся к жене, протянул руки, и дочка радостно перебралась к нему.

— Кирилл Аркадьевич, я бы хотел обсудить с вами одно дело. До развилки как раз успеем. Вы не против, если я проедусь в вашей коляске? С малышкой.

Стрельцов чуть приподнял бровь, но кивнул.

— Разумеется, ваша светлость.

Варенька оживилась, подмигнула Аленке, и та рассмеялась.

— Но кто будет править вашими дрожками? — спросил Стрельцов. — Вы сегодня решили приехать налегке, без прислуги?

— Да, по-семейному. А править будет Настенька. Она обожает сама держать вожжи, но с малышкой на руках это получается нечасто. — Князь улыбнулся жене. — Ты ведь не откажешь подруге в удовольствии прокатиться с ветерком?

— Конечно, — улыбнулась Настя.

Стрельцов внимательно посмотрел на нее. На меня. На безмятежную улыбку князя. Снова на меня. Едва заметно прищурился и укоризненно качнул головой — как свидетелю, который явно сговорился с другими, но доказать это исправник не мог.

Я залилась краской и потупилась, будто школьница, пойманная с сигаретой за углом, куда не смотрят камеры.

— Не смею спорить, ваша светлость. — Он подошел к дрожкам и помог забраться сперва княгине, потом мне. Снова обернулся к князю. — Однако я вверяю вашей супруге безопасность единственной свидетельницы по делу об убийстве Агриппины Тихоновны.

Еще один — долгий, слишком долгий — взгляд на меня.

— Очень прошу вас, Анастасия Павловна, не слишком увлекайтесь быстрой ездой. На дорогах нынче… ухабисто.

— Я буду осторожна, — кивнула княгиня. — У меня дочь.

Варенька не стала ждать, когда ей подадут руку — сама впрыгнула в экипаж. Приняла у князя Аленку, показала малышке «козу», и та залилась смехом.

Настя тронула вожжи, и дрожки покатились, не дав мне разглядеть, как садятся в нашу повозку мужчины.

Какое-то время мы ехали молча. Кобылка легко перебирала ногами. Я наблюдала, как уверенно Настя держит поводья — не напряженно, но и не расслабленно. Она выглядела как человек, который действительно умеет и любит править лошадьми. Я бы с удовольствием прокатилась верхом, но ни разу в жизни не правила даже телегой. Надо, пожалуй, научиться.

— Ты правда любишь править сама? — спросила я наконец.

— Верхом люблю больше, — призналась она. — Но и так тоже. У меня была машина дома.

— Но машина…

— Это другое, — рассмеялась она. — И все же… Вроде и есть что-то общее. А вроде и нет. Лошадь — не мотор, у нее своя воля.

Я кивнула. Помолчала, собираясь с духом.

— Настя… Виктор Александрович… Он правда понял? Про меня?

— Я ему не рассказывала. Но мой муж не дурак. — Она мельком глянула на меня и тут же переключила внимание на дорогу. — Думаю, он будет польщен, если ты сама ему откроешься. Он умеет хранить чужие тайны. Но если не готова — не стоит.

Я снова замолчала. Настя не торопила.

— Можно спросить кое-что личное?

— Спрашивай.

— К тебе приходят воспоминания… той, прежней Насти?

Она качнула головой.

— Воспоминания — нет. Иногда бывают сны, будто из ее прошлого. Но сны на то и сны — поди разбери, где реальность, а где выдумка. — Она покосилась на меня. — А что?

Я сглотнула.

— Мне кажется, я схожу с ума.

Настя ничего не сказала. Только чуть придержала лошадь, давая мне время.

— Флэшбеки, — выдавила я. — Яркие. Реальные. Как будто это моя собственная память. Мои собственные боль и страх. Иногда я не могу понять, где заканчивается она и начинаюсь я.

Настя долго молчала. Я ждала, пытаясь унять бьющееся в висках сердце.

— Ты помнишь, отчего умерла? — наконец спросила она. — Там, в прошлой жизни?

— Угорела. Пожар в доме.

— А здешняя Глаша?

— Похоже, тоже. Угарный газ от печки.

Настя кивнула, будто что-то для себя подтвердив.

— Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. — Она помолчала. — А прежняя Настя — от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.

Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.

— Память — это изменения в структуре нейронных связей, — задумчиво произнесла она. — По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… — Она поискала слово. — … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…

Я похолодела.

— Они остаются?

— Возможно. У тебя — у прежней Глаши — они просто не успели разрушиться. — Она пожала плечами. — Это только теория. Я не нейробиолог.

— Значит, это могут быть реальные воспоминания? Не бред?

Настя повернулась ко мне.

— Может, да. А может, и нет. Не думаю, что даже в нашем мире найдется психиатр, который способен на это ответить. А в этом… — Она улыбнулась углом рта и снова отвернулась к дороге. — Тебя ведь признали вменяемой и дееспособной?

Я кивнула.

— Признали. Но я боюсь. Боюсь, что схожу с ума. И одновременно — что воспоминания могут оказаться не бредом, а правдой.

— Настолько все плохо?

— Этой девочке здорово досталось. Наверное, кто-то скажет, что телесно она осталась цела. Ее не били, не ранили, однако… Да. Все плохо. Но с этим я справлюсь. Напомню себе, что это не моя боль и не моя травма.

Я помолчала. Спрашивать было страшно — и я наконец поняла, почему наши предки дали медведю прозвище, опасаясь называть его настоящее имя. Слова обретали власть над миром, и пока не заданный вопрос, после того как прозвучит, мог сформировать новую, ужасную реальность.

— Что, если она не ушла до конца? И двум личностям окажется тесно в одном теле?

— Что, если моя нянька права и на самом деле и в тебе, и во мне не две личности, а одна? Только выучившая своего рода кармический урок? — задумчиво произнесла Настя. — Я не знаю, Глаша. Я привыкла, что у всего есть материальная основа. Клетки, гормоны, нейромедиаторы… Но какая материальная основа может быть у переселения душ? — Она горько усмехнулась. — В нашем случае пытаться объяснить что-то законами физики… нейробиологии… все равно что измерять температуру линейкой.

— Но ведь именно так ее и измеряют, — не удержалась от уточнения я. — Линейкой — длину ртутного или спиртового столбика, только градация не в сантиметрах.

Она хихикнула.

— Вот видишь? Ты — это по-прежнему ты. Учительница с профессиональной дотошностью. Эта девочка… ее память, ее боль — это просто багаж. Тяжелый, неудобный чемодан без ручки, который нам достался в наследство. Но несешь его ты. И решаешь, куда идти, тоже ты.

— Спасибо, — выдохнула я. — Стало легче. Намного.

— Обращайся. Для этого и нужны подруги.

Мы остановились на развилке. Князь легко спрыгнул с подножки коляски.

— Благодарю за приятную беседу, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, мои соображения окажутся полезными.