— Позвольте добавить это к чаю.

— Что это? — полюбопытствовала Софья. — Аромат дивный.

Варенька заулыбалась, словно предвкушая удачную шутку.

— Отрежьте тонкий ломтик и попробуйте, — предложила я.

Софья с некоторым сомнением взялась за нож. Попробовала. Замерла, прислушиваясь к вкусу. Брови ее поползли вверх.

— Недурно, — протянула она. — Очень недурно, я бы сказала.

Северские тоже взяли по кусочку. Аленка попыталась перехватить добычу у матери, но та оказалась быстрее.

— А-а! — возмущенно заявила Аленка, требуя справедливости.

— Нет, моя хорошая, тебе это пока нельзя, — мягко сказала Настя.

Аленка скривилась, собираясь громогласно высказаться, но Софья подала ей серебряную ложечку.

— Смотри, какая красота! Ай как блестит!

Малышка расцвела и сунула ложечку в рот.

Князь, попробовав сыр, удовлетворенно кивнул.

— Соня, можно еще немного? — спросила Настя.

— Погодите, — остановила я их. — Вкус неполный. Софья Александровна, не найдется ли у вас ржаного хлеба и брусничного или клюквенного варенья? С кислинкой?

— Найдется, отчего ж не найтись.

Когда принесли требуемое, я сама положила на хлеб ломтики сыра и добавила капельку варенья.

— Попробуйте теперь. Этот завтрак у северных народов известен со времен первых конунгов. Он дает силы и согревает в холода.

Князь отправил бутерброд в рот, прожевал и довольно улыбнулся.

— А ведь верно. С сытностью хлеба и кислинкой ягоды этот вкус раскрывается совсем иначе. Гармонично.

Серебряная ложечка загремела, упав на пол. Аленка, сообразив, что взрослые опять едят что-то невероятно вкусное, выбросила «обманку» и потянулась к ярко-красному варенью на бутерброде матери.

— Абу! — грозно воскликнула она, и в этом звуке отчетливо слышалось: «Совести у вас нет, родители! Сами лакомства едите, а ребенка железякой кормите!»

Князь поперхнулся от смеха, поспешно подхватил дочку.

— Настя, душа моя, похоже, у нас в семье растет гурман.

Он сунул малышке ее любимую игрушку, и Аленка, вздохнув почти по-взрослому, вгрызлась в коготь.

Софья проглотила угощение, посмотрела на оставшийся брусок уже не с любопытством, а с хищным любопытством хозяйки.

— Так что это такое, Глафира Андреевна? Из чего эта диковинка?

— Это деньги, Софья Александровна, — улыбнулась я. — Деньги, которые вы сейчас выливаете в компост или скармливаете свиньям.

— Сыворотка? — ахнула она. — В самом деле?

— Сыворотка и сливки. Мы выпариваем влагу, молочный сахар карамелизуется, и получается вот это. Конфетный сыр.

В голове у Белозерской явно застучали костяшки невидимых счетов.

— Сыворотки у меня хоть залейся… — пробормотала она. — Сливки тоже есть. Значит, так. Помещение найдем — старая летняя кухня стоит пустая. Котлы у меня медные есть. Дрова…

— Дрова пополам, — вставила я. — А вот работников я пришлю своих.

Софья нахмурилась.

— Зачем людей гонять туда-сюда? У меня девок полно, смышленые, я сама им покажу…

— Сестра, — подал голос князь Северский. Он откинулся в кресле, будто разговор его не слишком интересовал, глаза его смеялись. — Ты ведь, помнится, рецепт своих твердых сыров из самого Лангедойля привезла? И, кажется, сама его дорабатывала три года?

— Ну и что? — буркнула Софья.

— А то, что ты даже мне, родному брату, секрет закваски не открыла. «Семейная тайна», говорила? Так у Глафиры Андреевны тоже теперь семейная тайна. Негоже требовать от партнера того, на что сама не согласишься.

Софья покраснела, бросила сердитый взгляд на брата, но спорить не стала. Она умела признавать поражение в торговле.

— Ладно. Твоя правда. — Она обернулась ко мне. — Пусть ваши люди варят. Что еще ваше, кроме рецепта?

— Воск для бумаги, мед и орехи для особых сортов, — сказала я. — Бумага для обертки пополам. И продавать мы это будем не как сыр — сыры у вас и так идут прекрасно. Мы будем продавать это как лакомство. Как конфеты.

Я достала из ридикюля листок с расчетами, которые — когда только успел! — подготовил Нелидов.

— Смотрите. — Я положила бумагу перед ней. — Нужна сыворотка и сливки. Из сливок вы производите масло и продаете примерно по четырнадцать отрубов за пуд. Если вместо масла отправить их в этот конфетный сыр, выручка с того же объема утраивается. Мы будем резать его на брусочки по четверти или по восьмушке фунта. Красиво заворачивать в бумагу. Цена — гривенник за малый брусок, двугривенный за большой.

— Дороговато, — усомнилась Софья.

— Дешевле конфет на сахаре, — парировала я. — И сытнее. Это «доступная роскошь». Гостинец, который может позволить себе любой приказчик, чтобы порадовать жену, и который не стыдно подать к чаю в дворянском доме.

Она подтянула записи поближе к себе.

— Положим, половину сыворотки, которая остается у вас от производства сыра, вы по-прежнему будете давать скоту, печь хлебы и так далее: хозяйство не должно страдать, — сказала я. — Из второй половины…

— Прошу прощения, Глафира Андреевна, — перебила она меня. Крикнула: — Фроська! Счеты сюда!

Горничная вбежала в комнату, с поклоном протянула барыне счеты.

— Прошу прощения, — повторила Софья.

Пересела из-за чайного стола за столик у окна, защелкала костяшками. Я запоздало вспомнила, что в этом мире трапеза считается не местом для дел.

— Будем считать, что это была не трапеза, а презентация, — буркнула я себе под нос.

— Из каких же это далеких краев к нам занесло такое словечко? — как бы невзначай поинтересовался князь.

Сердце пропустило удар.

— Из книг, — попыталась я выкрутиться. — Много читаю. Иногда… забываюсь.

— Бывает, — кивнул он. — С моей супругой тоже случалось. После той нервной горячки, что едва не отправила ее на тот свет. Потом она совсем выздоровела и научилась выбирать выражения.

Я укоризненно посмотрела на Настю. Она едва заметно качнула головой.

Может, и правда. Если князь знает про жену, то мог и сам догадаться по моим оговоркам и внезапной дружбе с Настей. Наверное, этого даже следовало ожидать.

И все равно слова князя подействовали на меня будто холодный душ.

— Спасибо, ваше сиятельство, — выдавила я. — За время своего затворничества я многое позабыла.

— Не стоит, — вежливо улыбнулся он. — Затворничество многих меняет. Но вы, я вижу, быстро осваиваетесь. Настенька будет рада помочь, если что. Она знает, каково это — начинать заново.

— Конечно, — улыбнулась Настя.

Стрельцов сдвинул брови, переводя взгляд с меня на князя и обратно. Я почти видела, как в его голове крутятся шестеренки. Нервная горячка Насти. Затворничество Глаши. Резкие перемены после выздоровления.

— Всякое бывает после того, как едва не заглянешь на тот свет, — наконец сказал он. В голосе звучало вежливое согласие — не больше.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом. После того, как между нами не было ни одежды, ни тайн, это оказалось неожиданно трудно. Я врала ему в очень важном. Но как сказать правду, если она прозвучит как бред сумасшедшего?

Я видела его глаза — умные, внимательные. Он ждал. Не требовал, не давил авторитетом, просто ждал, когда я доверюсь ему полностью. И от этого мне становилось еще страшнее: ведь если я скажу правду, он наверняка решит, что я повредилась в уме.

Он отвел глаза первым, и я смогла наконец выдохнуть.

В повисшей тишине особенно громко прозвучал сухой щелчок костяшки о дерево.

— Итого, — провозгласила Софья, не поднимая головы от счетов. — Если ваши расчеты верны, Глафира Андреевна… Это что же получается? Тысяча с лишним отрубов в год на двоих? Пятьсот на сестру? Да я столько…

Она осеклась, глядя на итоговую сумму с почти религиозным трепетом.

— Только продавать-то это чудо где? Это ж целый воз конфет! Кто их съест?

Князь Северский потянулся к столу. Аленка тут же нацелилась на ножик для сыра. Настя рассмеялась и быстро соорудила мужу бутерброд с сыром и вареньем. Забрала дочь, отвлекая.