Я попыталась опустить руки, чтобы выглядеть непринужденно, но папка снова захотела на свободу. Пришлось прижать ее крепче.

— Вы и вправду совсем озябли, Глафира Андреевна! — воскликнул Нелидов. — Не простыли ли вы?

— Днем я в самом деле перепила воды из колодца, — соврала я. — Надеюсь, все обойдется. Вы позволите… Простите, это совершенно не…

— Немедленно поднимайтесь по лестнице в свои покои. Я предупрежу гостя, что вам нехорошо.

— Нет-нет, — обернулась я. — Я сейчас выйду к нему. Только… прихвачу шаль.

Я устремилась к лестнице, кошель предательски звякнул, но Полкан тут же решил поскакать и снес стул. Я ухватила пса за ошейник и, то и дело извиняясь, выбралась на ступени, ведущие к моему кабинету. Нелидов закрыл дверь в свою комнату, и я наконец смогла выдохнуть.

Полкан посмотрел на меня снизу вверх и разулыбался, виляя хвостом. Я погладила его, прежде чем подниматься к себе. Заслужил. Если бы не тарарам, который он устроил, пришлось бы объяснять управляющему, почему я звеню при ходьбе.

Я взлетела по лестнице, не останавливаясь. Чувствовала я себя так, будто ограбила банк. Дурдом.

У двери в кабинет я помедлила— что если отец Василий все еще там, исповедует Вареньку? Но Полкан решительно ткнул ее носом, отворяя. Тихо. Темно. Никого. Только пахнет ладаном, воском и немного — свечным нагаром.

Я миновала уборную, отперла ящик комода в спальне, где хранились немногие мои ценности, и сунула туда добычу. Шагнула к двери в гостиную, когда вспомнила. Шаль!

Глупость наказуема. Не хватило ума придумать нормальный предлог и спокойно подняться по лестнице — придется теперь париться в шерсти.

— А все ты виноват, — сказала я Полкану.

Он наклонил голову, высунул язык, всем видом вопрошая: «В самом деле»?

Я вздохнула и вытянула шаль из комода. Хорошо хоть, тонкий кашемир, а не обычный деревенский платок из козьего пуха — в том я точно бы сварилась заживо.

Конспирация оказалась нелишней — когда я появилась в гостиной, Нелидов уже стоял в дверях.

— Простите, что сразу не засвидетельствовал вам свое почтение, отец Василий.

Он склонился, прося благословения, которое тут же получил.

— А ты чего закуталась, Глашенька? — спросила Марья Алексеевна.

— Что-то зябко, — сообщила я, сводя на груди полы шали.

По шее сбежала капля пота.

— От волнения, наверное, — добродушно сказал отец Василий. Но взгляд его оставался внимательным и печальным. — Помни, Глаша — все мы в руках Господа, и неисповедимы пути Его.

— Да, батюшка, — склонила я голову.

Очень хотелось поспорить, но не время и не место.

— Засиделся я у вас, пора и честь знать, — проговорил священник, поднимаясь. — Да и матушка уже заскучала.

Начали разбредаться из гостиной и остальные, и наконец наступила тишина. Я вернулась в спальню, подождала — не захочет ли Варенька пошушукаться перед сном. Но было тихо. Полкан улегся поперек двери, будто карауля. Глаза его сверкнули, отразив свечу. Я кивнула — то ли ему, то ли себе — и выдвинула ящик комода.

Я достала из папки кошелек с монетами и бумажник. Кожа под пальцами казалась сальной, хотя на вид была сухой и потрескавшейся. Прикасаться к ним было неприятно, будто к чему-то нечистому. Да деньги эти и были грязными, если уж на то пошло.

Может быть, мне надо было просто оставить все на месте и показать тайник Стрельцову? Однако Полкан так старательно его прятал — а ведь мог бы не вмешиваться.

Так ничего и не решив, я раскрыла тетрадь. Шорох показался оглушительным, я даже на миг замерла и глянула на дверь. Нет. Никого. Только Полкан лежит, опустив голову на лапы. Я начала листать страницы — не быстро, как во флигеле, а внимательно, вглядываясь в даты и числа. Почерк был не слишком аккуратным, будто записывалось наспех, хотя, если подумать, куда было торопиться? Помешать некому — тетка вообще не лезла в управление имением.

В этой тетради, в отличие от тех, что Савелий пытался спалить перед побегом, не было ни жалоб на убытки, ни описания моров, неурожаев и прочих катастроф. Дата. Получено. Уплачено. Платил он чаще осенью, за работу и некие «ящики». Получал круглый год — «за сено» и «долю». И ни одного имени, даже инициалов.

Навскидку придраться не к чему — за работу и платили обычно по осени, после того как урожай продан и появлялись наличные. Я со своими работниками расплачивалась по старой привычке два раза в месяц. Мужику деньги нужны всегда — на подати, инструменты, покупку обуви и прочие нужды. Поэтому мои работники были готовы смириться с не самой высокой по рынку, хоть и честной оплатой. Сено покупали зимой и по весне, когда свое заканчивалось, а свежей травы еще не было, но это ничего не доказывало.

«Сено». Кипрей? Скорее всего. Сырье для поддельного чая росло прямо под носом — на лугу напротив пасеки. Не удивлюсь, если Глашин батюшка высадил его для пчел, а Савелий решил использовать по собственному усмотрению. «Ящики» — вероятно, те самые цыбики, что лежали в моем омшанике рядом с мешками копорки.

Но почему нет имен? Даже инициалов?

Потому что Савелий знал: если тетрадь найдут, она не должна никого выдать. Ни его поставщиков, ни покупателей, ни… тех, кто стоял выше. Только дураки да киношные злодеи доверяют все свои противозаконные планы бумаге или главному герою.

А вот с «долей» интереснее. Она появлялась регулярно — и вдруг исчезла. Почему?

Я вернулась к последним записям. Так и есть: уже год никакой «доли». Только плата за «сено» и «ящики» — словно он из компаньона превратился в простого подрядчика.

Его отстранили? Или схема изменилась?

Стрельцов упоминал ограбления обозов. Граната под ноги лошади…

Я передернулась, вспомнив металлический стук по лестнице омшаника.

Если Савелий был причастен к нападениям, то «доля» — это часть награбленного. А ее исчезновение означает, что грабежи прекратились. Или что его услуги в этой части больше не требовались.

Я развязала кошель. Узел поддался не сразу: слишком сильно я затянула его во флигеле. А может, просто слишком дрожали руки. Золото тускло блеснуло в свете свечи. Империалы. Только империалы, золотые монеты в десять отрубов каждая. На пятьсот отрубов всего. Я сгребла их обратно в кошель — монеты звякнули глухо, тяжело — и разложила на столе ассигнации. Бумага захрустела под пальцами, новенькая, почти не мятая.

Три тысячи отрубов. Большие деньги. Наверное, я могу с чистой совестью оставить их себе — ведь Савелий обкрадывал меня несколько лет и компенсацию с покойника не взыщешь.

Нет. С огромной вероятностью это — кровавые деньги.

Внезапный сквозняк качнул огонь. Тени метнулись по стенам. Я вскинула голову. Марья Алексеевна плотно притворила за собой дверь.

— Полкан! — не удержалась я.

Хотя сама виновата. Надо было хоть кочергой дверь заблокировать.

Полкан посмотрел на меня и вильнул хвостом. Раскаиваться в том, что впустил генеральшу, он не собирался.

— Что это, Глаша? — спросила Марья Алексеевна. Ее взгляд скользнул по разложенным на столе ассигнациям, задержался на кошеле.

— Кажется, это вещдок, — выдавила я.

— Что-что?

— Доказательство преступления. Это лежало в тайнике Савелия.

Я рассказала, как Полкан привел меня в ее комнату и показал место.

Генеральша, хмыкнув, перевела взгляд на пса. Тот застучал хвостом по полу, явно очень довольный собой.

Марья Алексеевна взяла тетрадь, поднесла поближе к свече. Прищурилась.

— Знала бы — очки бы с собой прихватила. Почерк Савелия?

— Да. Вы же сами помогали разбирать его документы.

Она кивнула. Не спрашивая разрешения, взвесила на руке кошель.

— И много тут?

— Без малого три тысячи отрубов.

Марья Алексеевна покачала головой.

— Немало. И что ты собираешься с этим делать?

— То, что должна: отдам исправнику, когда он вернется. Или попрошу Гришина передать.

Она помолчала, подкидывая на ладони кошелек. Золото звякнуло. Раз, другой.