— Несомненно, ваша светлость. Вы мне очень помогли.

Они раскланялись. Князь забрал из рук Вареньки дочку. Я обнялась с Настей и выбралась из дрожек не дожидаясь, пока к нам подойдут подать мне руку.

— Все будет хорошо, — шепнула напоследок княгиня.

Хотелось бы верить.

Кирилл помог мне забраться в коляску. Сам сел спиной к Гришину, как и когда мы ехали к Софье, но если по дороге туда мы то и дело переглядывались и улыбались, то сейчас он старательно избегал моих глаз.

— Оказывается у председателя дворянского собрания столько забот, — задумчиво произнесла Варенька. — Мосты, дороги, посты. Представляешь, он уже несколько лет хочет устроить в нашем уезде шоссе на манер данелагских.

— Я слышала об этом. — Я снова попыталась поймать взгляд Стрельцова и снова это не удалось. — Даже обещала ему поддержку, когда об этом зайдет речь на заседании дворянского собрания. Правда, для этого мне нужно получить вводный лист…

— Вы с его светлостью, я смотрю, обо многом успеваете договориться, — негромко заметил Стрельцов.

Это не было упреком. По крайней мере, не прозвучало как упрек. Но что-то в его голосе заставило меня вскинуться.

— Кирилл Аркадьевич…

— Простите. — Он качнул головой. — Это было неуместно.

В самом деле. Не время и не место обсуждать, что стояло за сегодняшним разговором с Настей. Да и о подозрениях в адрес Кошкина не при графине.

— Вы правы. — я обернулась к Вареньке. — Словом, чтобы попасть в дворянское собрание мне нужен вводный лист, а суд потерял мое прошение и когда закончится эта волокита никому не известно.

— Жаль, что мне не удастся присутствовать. — вздохнула графиня. — Почему на такие заседания не допускают зрителей?

— Потому что это не ярмарочный балаган. — Стрельцов хмыкнул и добавил. — Хотя иногда трудно отличить одно от другого.

— А ты разве бывал? — глаза у Вареньки загорелись.

— Конечно, я же представляю дедушку по его доверенности. Двоюродного дедушку, у которого я живу в Больших комарах, — пояснил он мне, и снова переключил все внимание на кузину. — Мне приходится не только голосовать там, но и в лицах пересказывать, кто с кем поругался и помирился.

— Расскажи! — подпрыгнула Варенька.

Он с улыбкой покачал головой.

— Не хочу потом узнать наших соседей в твоей книге.

— Ну, Кир! Ну не будь таким гадким! — она надула губки.

Я слушала их перепалку, а думала о том, до чего же интересные пейзажи в моем имении — все только на них и смотрят.

Конечно, Стрельцов сложил два и два. Недоговорки в доме Софьи. То, как князь целенаправленно дал мне возможность побеседовать с его женой без свидетелей.

Конечно, он заслуживал объяснений.

Но как начать разговор?

«Кирилл, знаешь, я вовсе не Глаша. В смысле, Глаша, но не та…»

Бред.

«Помнишь, ты говорил, что заглянув на тот свет немудрено вернуться другим?..»

Тоже так себе.

Пока я перебирала в голове варианты признания один нелепее другого, разговор затих. Варенька задремала, убаюканная мерным покачиванием. И тогда Стрельцов наконец посмотрел на меня. Не мельком, не сквозь — а прямо, в глаза.

Я ждала увидеть холод. Или обиду. Или ту ледяную вежливость, за которой он прятался, когда злился.

Но в его взгляде была только усталость. И что-то еще — то ли вопрос, то ли просьба, которую он не мог произнести вслух.

«Почему не я?»

Или мне показалось.

Он отвел глаза первым.

Коляска подкатилась к крыльцу усадьбы. Кирилл не смотрел мне в глаза, когда помогал выйти. Я вздохнула поглубже, собираясь с духом. «Нам надо поговорить» — идиотская фраза с которой обычно начинаются громкие ссоры — но не успела.

— Гришин! — окликнул Стрельцов, выпуская мою руку и отворачиваясь. — Седлай Орлика, живо!

— Да, вашблагородь! — отозвался пристав. А что на лице у него было написано «Куда тебя несет на ночь глядя?» — того к делу не подошьешь.

— Вы уезжаете? Прямо сейчас? — не выдержала я.

Он обернулся. Посмотрел мне в лицо.

— Я должен знать. Наверняка.

— Что?.. — я осеклась, поняв.

Он хочет убедиться. Окончательно. Действительно ли я свободна распоряжаться своей жизнью и своим сердцем. Или я жена Заборовского, и тогда…

Что тогда?

Мне захотелось зажмуриться, закрыть уши и завизжать— «неправда, это не может быть правдой!».

Но мне не пять лет, чтобы верить — если заберешься под одеяло с головой, чудовище под кроватью исчезнет. Я взрослая женщина и я должна помнить — само ничего не решается. Не рассасывается. Если отвернуться, чудовище будет только расти, пока не пожрет и тебя и все вокруг.

— Да. Ты прав. Я тоже должна это знать.

Что-то дрогнуло в его лице.

— Ты очень смелая, Глаша.

Я усмехнулась, часто моргая. «Смелая». Хотела бы я найти в себе сейчас хоть каплю настоящей смелости.

Кажется, он понял. Взял мои руки в свои, тихонько сжал их.

— Я вернусь. Когда все выясню.

— А потом? — еле слышно выдохнула я.

— А потом мы поговорим и решим. Вместе. Незачем умирать раньше времени. — он потянулся к моему лицу, но тут же отдернул руку, покосившись на Варвару. — Сделайте мне одолжение, Глафира Андреевна. Не выезжайте из своего имения без Гришина. А лучше вообще не выезжайте.

— Хорошо, — кивнула я.

«Вместе».

Даже если я действительно связана с человеком, которого ненавижу всей душой… Думать, что с этим делать, я буду не одна. И одно это стоит сотен красивых слов.

Он склонился к моей руке, а через миг был уже верхом.

— И куда это наш граф помчался как ужаленный? — озадаченно посмотрела ему вслед Марья Алексеевна. — Глашенька, какая муха его укусила?

— Он не сказал. — ответила я почти не покривив душой. — Наверное, вспомнил о какой-то служебной надобности.

— Служебной, значит… — протянула она. — Ну что ж. Ему скакать, а нам — ждать. Доля наша женская такая. Пойдем в дом, расскажешь, о чем с Софьей договорились.

— Да, конечно.

Как же хорошо, что можно говорить о делах и не думать. Ни о том, почему уехал Кирилл, ни о разговоре, который не состоялся, ни о том, что неминуемо состоится.

Оставив Вареньку в лицах пересказывать визит генеральше, я пошла во двор, где Матрена примостилась со стиркой. Рядом, в пятнистой тени старой яблони, устроилась Катюшка. Подобрав прутик, она играла с котенком. Тот, распушив хвост-морковку, охотился: припадал к земле, смешно вилял задом и отважно бросался в атаку на неуловимую «добычу», каждый раз промахиваясь на вершок. Мурка приглядывала за ним с яблони. Завидев сопровождавшего меня Полкана, она вильнула кончиком хвоста, но вмешиваться не стала. Полкан коротко глянул на нее, будто приветствуя, и улегся, опустив голову на лапы, чтобы со снисходительным добродушием наблюдать за игрой малышни.

Матрена опустила белье в таз и развернулась ко мне, вытирая руки передником.

— Дело у меня к тебе есть, — сказала я ей. — Сыр варить, наподобие вчерашнего. Не одной, с помощницами. Ты баба расторопная, смекалистая, тебе только могу доверить за всем присматривать.

Матрена покраснела, затеребила передник.

— Спасибо, барышня, за добрые слова.

— Работы много будет, врать не стану. И ответственности много: нужно будет помощниц твоих научить да смотреть, чтобы баре рецепт не украли. Плачу три змейки в день.

Она просияла. Я добавила:

— Но нужно будет у другой барыни жить, потому что сыворотка для сыра ее. Имение Белозерское, может, слышала.

Матрена кивнула.

— Слышала, но никогда не была. Барышня, ежели в чужой дом работать, Катьку свою я куда дену?

Обычно девочка крутилась возле матери, когда просто играя рядом, как сегодня, а чаще помогая по мере сил мыть посуду или таскать воду в маленьком ведерке, которое ей соорудил Герасим из обрезков досок. Были у нее и свои обязанности — поутру собирать в курятнике яйца. Пока мы ездили на рынок, Варенька вызвалась за ней приглядеть и научила ребенка складывать кораблики из бумаги и рисовать палочкой на разглаженной земле.