Я кивнула.

— Вот и поезжай. И графинюшку забирай, как обещала. Ей полезно будет развеяться. А ты, граф…

— Переговоры, говорите? — Он усмехнулся, поднимаясь. — Что ж. Однако правила военной науки гласят: осаждающий не должен оставлять крепость без присмотра. Я еду с вами.

Когда я, переодевшись для визита, появилась в гостиной, Нелидов ждал меня. На столе перед ним стоял поднос, накрытый белоснежной салфеткой.

— Глафира Андреевна, уделите мне минуту, пожалуйста, — попросил он. — Я бы хотел кое-что вам показать, прежде чем вы отправитесь к Белозерской.

Я кивнула, откладывая перчатки.

Управляющий откинул салфетку. Под ней оказались две новенькие деревянные формы. Разборные, туго стянутые бечевкой. Точнее, формочки — сторона каждой с мою ладонь, не больше. Рядом лежали лист вощеной бумаги и яркая ленточка.

— Что это? — полюбопытствовала Варенька.

Нелидов ловко развязал бечевку на одной из форм, разобрал дощечки. На подносе появился плотный темно-коричневый брусок. С виду он напоминал замазку или хорошее хозяйственное мыло. Только пах он так, что у меня рот наполнился слюной, несмотря на недавний завтрак.

— Брюност, — с гордостью произнес Нелидов. — Точнее, наш опытный образец. Мы с Матреной сварили его вчера вечером по инструкции Глафиры Андреевны.

Я изумленно подняла брови.

— Вчера? Но мы закончили дела уже затемно. И день был такой, что до кровати бы доползти, не то что новые рецепты опробовать.

— Так и вы работали, Глафира Андреевна, — парировал он с легкой улыбкой. — А Матрена… Знаете, после того, как вы вечером с ней обошлись, она готова была хоть всю ночь у печи стоять, лишь бы выразить вам свою благодарность.

Я невольно смутилась, вспомнив вчерашнюю сцену в кабинете.

Пока я ездила в управу диктовать исправнику показания о гусаре, Нелидов, умница, времени не терял. Он отвез крестьян с их выручкой к меняле и вместо неподъемного мешка меди вернул в нашу усадьбу небольшой, но приятно увесистый мешочек серебра.

Вечером я собрала своих «компаньонов» в кабинете. Поначалу я хотела просто сделать что-то вроде расчетного листа — Герасим уже бы понял. Но для Матрены буквы и цифры были китайской грамотой, так что я решила показать наглядно.

Я высыпала серебро на стол. Первым делом отложила два с половиной отруба — долю мальчишек, которым я платила по половине змейки за каждый веник.

— Это мои затраты, — пояснила я. — И еще полтора отруба за аренду лошади с телегой.

Матрена моргнула, услышав незнакомое слово. Герасим кивнул.

После этого я отсчитала долю Нелидова — обещанные пятнадцать процентов от прибыли — видит бог, он их заслужил. Он принял деньги с поклоном и без смущения. В конце концов, теперь это было не жалование, а прибыль партнера в товариществе.

Остальное я разделила на две равные кучки и пододвинула к работникам.

Герасим сперва нахмурился, глядя на свою горсть серебра, потом скупо, с достоинством улыбнулся и поклонился мне в пояс. А вот Матрена… Она уставилась на деньги расширенными глазами, схватила мою руку и попыталась поцеловать, но я не дала.

— Бери, — сказала я ей жестче, чем хотела. — Ты из дома свекра ушла в чем была. Тебе жить надо, дочку поднимать, приданое ей собирать заново. Бери, Матрена. Второй раз такой удачи может и не случиться.

Она разрыдалась и дрожащими руками сгребла монеты в подол. Для нее, привыкшей работать за еду и тычки, это было целое состояние.

— Глафира Андреевна? — вернул меня в реальность голос Нелидова.

— Простите, задумалась о бухгалтерии. — Я посмотрела на сыр. — Значит, получилось?

— Судите сами. — Он взял нож и отрезал тонкий ломтик. Срез заблестел, как полированный янтарь. — Благодаря вашим инструкциям все вышло. На три части сыворотки часть сливок — уваривали часа четыре, не меньше, пока масса не стала густой, как замазка. А пока варево булькало, Герасим вытесал эти формы из дровяного чурбака и выгладил их так, что ни одной занозы не осталось.

— Герасим — золотые руки, — кивнула Марья Алексеевна. — Ну, давайте пробовать вашу заморскую диковинку.

Нелидов продолжал резать сыр ломтиками — такими тонкими, что они тут же сворачивались в трубочки.

Я взяла одну, положила в рот. Плотный, тягучий сыр таял на языке, оставляя вкус топленого молока, ириски и одновременно чего-то соленого и пикантного. Вкус менялся как в калейдоскопе, каждую следующую секунду — новое ощущение.

— М-м-м! — промычала Варенька. — Это… это как конфета, только вкуснее!

— Не приторно, — оценил Стрельцов. — И сытно. К кофе было бы идеально.

— Чудно! — вынесла вердикт генеральша. — Сережа, ты молодец.

— Это рецепт Глафиры Андреевны и ее указания.

— Но ваше воплощение, — сказала я.

Он коротко поклонился.

— А Матрена, значит, варила? — продолжала генеральша.

— Не отходила ни на шаг, следила, чтобы не пригорело.

— Акулька! — зычно крикнула Марья Алексеевна.

В дверях тут же появилась любопытная мордашка юной «писчицы».

— Позови-ка сюда Матрену.

Когда женщина, вытирая руки о фартук, робко вошла в гостиную, генеральша поманила ее пальцем. Порылась в ридикюле и достала пятак.

— Держи, милая. Это тебе на чай. За трудолюбие и за то, что господ порадовала.

Матрена расцвела, поклонилась сперва Марье Алексеевне, потом мне, потом Нелидову, сияя, как начищенный медный таз.

— Теперь вы поедете к Софье Александровне не с пустыми руками и не с голой теорией, — подытожил Нелидов, заворачивая второй, нетронутый брусок в вощеную бумагу. — Образец готов. Перевяжем лентой — и это будет подарок, достойный внимания любой хозяйки.

Он ловко завязал бант. Коричневый брусок в полупрозрачной блестящей бумаге выглядел дорого и необычно.

— Что ж. — Я поднялась. — Кажется, мы готовы.

— Коляска тоже, — кивнул Стрельцов.

— Я с вами! — тут же напомнила о себе Варенька. — Не терпится увидеть, какое лицо будет у Софьи Александровны, когда она попробует эту прелесть!

В гостиной, куда нас проводили, оказалась чета Северских. На диване расположился князь, одетый просто, почти по-домашнему. Рядом с ним сидела Настя. На коленях у нее возилась Аленка. Заметив Стрельцова, она радостно завизжала и потянулась к нему, не выпуская из кулачка облизанный до зеркального блеска медвежий коготь.

При виде этой игрушки Варенька густо покраснела и потупилась, явно вспомнив еще пару когтей, только по-другому обработанных. Мы со Стрельцовым переглянулись. В его глазах мелькнула теплая искорка, и я поспешно отвела взгляд, пряча непрошеную улыбку.

— Кажется, моя дочь неровно к вам дышит, Кирилл Аркадьевич, — улыбнулся Виктор Александрович.

Аленка снова потянулась к Кириллу и захныкала, требуя, чтобы ее отпустили к этому интересному мужчине. Настя вопросительно посмотрела на него, и Кирилл принял у нее малышку. Неловко устроил на локте.

— Это чувство взаимно. — Он качнул Аленку, и та залилась смехом. — Для меня огромная честь быть фаворитом столь юной и прелестной княжны.

Я залюбовалась им. Суровый исправник, гроза уездных преступников, и девчушка в кружевном платьице. Внутри что-то защемило.

Я могла бы…

Он поймал мой взгляд поверх Аленкиной макушки. Улыбнулся. И я улыбнулась в ответ — сердце сжималось от невозможной, глупой надежды.

А потом я вспомнила, что где-то, вероятно, лежит метрическая книга. И улыбка сползла с лица сама.

— Глафира Андреевна, вам нехорошо? — спросила Софья. — Вы так бледны.

— Ничего. Дурной сон. Такой реальный, что я все утро не могу прийти в себя.

— Не стоит позволять ночным теням пугать вас при свете дня, — спокойно заметил Кирилл. Он поудобнее перехватил Аленку, которая доверчиво прижалась щекой к его мундиру. — Посмотрите, даже малышка чувствует, когда под ней твердая опора, пусть это всего лишь руки, а не земля. И она не боится упасть, потому что знает: ее держат крепко.

Я сглотнула ком в горле. Обернулась к Софье.