Белобрысый отшатнулся, быстрым, звериным движением выдернул нож из голенища и ударил. Левой, снизу, в живот.

Я закричала.

Кирилл изогнулся, перехватил запястье.

Хрустнуло. Крик.

Белобрысый рухнул на колени, глядя на рукоять собственного ножа, торчащего из брюха. Завалился на бок.

— Захарку убили! — истошно закричал кто-то. — Тикайте, братцы!

Бой угас мгновенно. Нападавшие рванули в стороны.

Седой мужчина с залитой кровью половиной головы вскинул руку. Упругий сгусток воздуха толкнул одного из бежавших — тот рухнул, пропахав носом землю, а в следующий миг у него на спине уже сидел Гришин. Кто-то вскрикнул — я повернулась туда, но увидела лишь двоих, скручивающих третьего.

— Живыми брать, кого можем! — прогремел над телегами голос Кирилла.

Я выдохнула, опускаясь на дно тарантаса. Ноги не держали.

Нелидов перевалился через борт. Его вывернуло.

Я закрыла нос рукавом. Слишком много запахов. Кислый, гари, крови. Кажется, меня саму вывернет сейчас. Заставила себя вылезти из тарантаса. Ноги были ватными. Ничего. Справлюсь. Должна справиться.

Я расстегнула ремни привязанного к задку тарантаса сундука. Вытащила матерчатую сумку с бинтами и спиртом.

— Глафира Андреевна! — окликнул меня встревоженный голос.

Я выглянула из-за сундука. Встретилась взглядом с Кириллом. Он выдохнул, плечи на миг опустились — жива! — и тут же выпрямился.

Жив.

Я отвела взгляд. Казалось, что если он посмотрит мне в глаза сейчас, то увидит там всё: топор, кровь на подушке, мое безумие.

Подошла к охраннику, баюкавшему раненую руку.

— Давай сюда, — сказала я.

— Пустяки, барышня, царапина. Не стоит вам ручки марать.

— Царапина загноится — руку отнимут. Сиди смирно.

Руки сами обрабатывали раны, наматывали бинты. В голове билась одна мысль. Убийца. Я убийца.

— Эк тебя приложили, Тихон, — сказал кто-то.

Маг с раненой головой рассмеялся. Удар топора пришелся по касательной, сняв кусок скальпа, но череп остался цел.

— В рубашке родился, — сказал он. — До свадьбы заживет.

— Какая тебе свадьба, старый? — хмыкнул кто-то из возчиков, помогавших с ранеными. — В твои-то годы?

— Вот и я говорю — до свадьбы точно заживет, — парировал Тихон.

Мертвых потащили к краю дороги. Гришин поднял плетеный из прутьев щит.

— Гляньте, ваше благородие. Хитро придумали. Сидели как мыши в норе, поверх дерном прикрыли, пока мы мимо ехали, ушами хлопали.

— Хитро, — согласился Стрельцов. — Однако мы живы, а они — нет. Мертвых пока в эти ямы и прикройте. Нечего им тут валяться, людей пугать. В первой же деревне дам знать сотскому, пусть местные власти разбираются.

— Так и вам разбираться придется. — покачал головой Гришин.

— Само собой.

Он замер над трупом белобрысого. На лице промелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Да уж, Кирилл Аркадьевич, нажили вы себе кровного врага. — негромко сказал один из охранников.

Стрельцов дернул щекой.

— Нам с господином Кошкиным и без того становилось тесно в одном уезде.

— Кошкиным? — вырвалось у меня.

— Захар Захарович. Старший сын. — пояснил исправник.

Я сглотнула. Заставила себя встретиться взглядом с Кириллом.

— Я жалею что не взял его живым, чтобы допросить, — сказал он. — Но плакать не буду. А вам и вовсе не в чем себя винить.

Я кивнула. Еще и еще. Как китайский болванчик.

Кирилл подошел ко мне, мягко взял за плечи. Сказать что-то еще я не могла — ком в горле мешал.

— Глафира Андреевна, возвращайтесь в тарантас. Лягте и придите в себя. На вас лица нет.

Он, как ребенка, подвел меня к повозке. Нелидов, все еще зеленый, попытался встать.

— Позаботьтесь о Глафире Андреевне, — велел ему Стрельцов. — Дайте ей успокоительного. Пожалуй, и вам самому не повредит.

Мне хотелось развернуться к нему, уткнуться лицом в грязный, пропитанный порохом редингот и разреветься. Рассказать про топор, про кровь, про безумие.

Но я не могла. Я была убийцей. А он — законом.

— Сергей Семенович, — голос Стрельцова прозвучал неожиданно мягко. — Я видел, что вы сделали. Вы закрыли собой Глафиру Андреевну, когда охрана была отрезана. Это поступок мужчины. Я ваш должник.

Нелидов поднял на него глаза. В них все еще плескался ужас, но теперь к нему примешивалось и удивление.

— Я… я сам не понял, как это вышло, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Оно само… будто прорвало плотину.

Стрельцов горько усмехнулся.

— В бою так бывает. Сила находит выход, когда отступать некуда. — Он на миг сжал плечо управляющего. — Хотел бы я сказать, что вы привыкнете. Что во второй раз будет легче. Но на самом деле… к таким вещам лучше не привыкать. Оставайтесь человеком, Сергей Семенович. Зверей вокруг и так хватает.

Он развернулся и направился к своему коню, командуя на ходу.

— Раненых — в телеги! Пленных — в середину! Выдвигаемся!

До Великого Торжища добрались только к вечеру.

Город встретил нас гулом, который был слышен за версту. Ярмарка. Она шумела, гремела музыкой, пахла дымом костров, жареным мясом и навозом. Тысячи огней — фонари, факелы, освещенные окна трактиров — сливались в одно дрожащее зарево, видное еще на подступах к городу.

Наш обоз — пыльный, с пятнами крови на бортах, с угрюмыми охранниками — врезался в праздничную толпу как ледокол. Люди расступались, провожая нас настороженными взглядами. Смех смолкал, уступая место шепоту. Мы выглядели чужими на этом празднике жизни. Мы привезли с собой запах войны.

Но я слишком устала, чтобы беспокоиться еще и об этом.

Нелидов заранее, еще месяц назад, списался с хозяином постоялого двора «Золотой якорь», и это оказалось нашим спасением. В городе яблоку негде было упасть, цены на постой взлетели до небес, но нас ждали.

Двор «Якоря» был вымощен булыжником, чистым, словно его мыли с мылом. Конюшни — просторные, крытые тесом. Сам дом — двухэтажный, с резными наличниками и цветами на окнах — обещал тот самый уют, о котором я мечтала две недели.

Когда я вошла в отведенную мне комнату, мне захотелось плакать от счастья.

Настоящая кровать. С периной, белоснежным бельем — и ни намека на клопов. Умывальник с фаянсовым кувшином. Лохань, которую тут же наполнили горячей водой расторопные служанки.

Я мылась долго, остервенело, смывая с себя дорожную пыль, запах костра и, казалось, саму память о и кровавом луге.

Ужин нам с Нелидовым подали в отдельный кабинет. Жаркое, расстегаи, чай. Ели молча, жадно — сил на разговоры не осталось.

— А где Кирилл Аркадьевич? — спросила я.

— Сказал, что у него дела. Просил передать свои извинения.

Я тихонько вздохнула, поняв, что не знаю — жалею ли, что его нет.

Кирилл вошел, когда мы допивали чай. Он успел переодеться в мундир, и снова выглядел не уставшим путником, а жестким служакой.

— Я должен идти, — сказал он без предисловий. — Пленные под замком, раненые устроены. Но моя работа только начинается.

— Неужели она не может подождать до утра?

— Кошкин здесь. Остановился в «Лангедойльской роскоши». Я иду в Ярмарочное правление требовать его ареста, пока не сбежал.

Я удивилась:

— В ярмарочное правление? Не к полицмейстеру?

— Здесь полиция власти не имеет, — пояснил он. — Ярмарка — государство в государстве. Арестовать купца первой гильдии в разгар торга — скандал дойдет до столицы. Местные власти побоятся трогать Кошкина без железных доказательств.

Он усмехнулся — зло и холодно.

— Но у меня они есть. Нападение на дворянский обоз, сын-главарь банды… Ярмарочный комитет не захочет, чтобы их обвинили в пособничестве разбою. Им проще сдать Кошкина мне, чем объясняться с губернатором.

Он помолчал. Добавил мягче.

— Я оставлю тебе двоих своих людей. На всякий случай. Остальные мне понадобятся.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он поправил перевязь. — Это мой долг.

Он шагнул к двери, но остановился на пороге.