— А что, если ему плевать на сплетни? — негромко поинтересовался Стрельцов.

— Мне не плевать. Не плевать, что имение уйдет за долги. Не плевать, что Кошкин вытянет из него последние соки.

Он упрямо поджал губы, и я добавила, глядя прямо ему в глаза:

— И мне не плевать на то, что я могу остаться молодой вдовой. Я не собираюсь рисковать чужой жизнью.

— Вы предпочитаете рискнуть своей, — парировал он. — Повесить большую яркую мишень на собственную спину. Не слишком ли много вы берете на себя, Глафира Андреевна? Не вам решать за других, на какой риск они готовы пойти.

— Но мне решать за себя. Выйти замуж — за кого бы то ни было — означает признать, что я лишь приз в чужой игре. Даже не я. Десять тысяч десятин земли и право удочерения титула. Если упрямство одной барышни развязало эту войну, барышне ее и заканчивать.

Нелидов прокашлялся.

— С вашего позволения…

Я кивнула, глядя на него.

— Юридически — и вы, господин исправник, знаете это куда лучше меня — замужество не решит проблему долга.

— Долги можно выплатить. Да, сумма чудовищная. Но это лишь деньги, а деньги можно добыть так или иначе. В отличие от, скажем, времени. Или душевного равновесия.

— Это не закончит войну. Лишь затянет ее.

— Возможно, Кошкин не готов проиграть барышне, но смирится с проигрышем мужчине, — не унимался Стрельцов.

— Боюсь, вы недооцениваете его амбиции. Я — как, уверен, это сделали и вы, Кирилл Аркадьевич — навел справки о женихе Глафиры Андреевны.

Стрельцов неохотно кивнул.

— Воспитанник дворянина Мышкина, из Кяхты. Наверняка вырос на тюках с чаем, знает все входы и выходы.

— Но это не главное, — сказал Нелидов. Поколебался. — Не знаю, прилично ли при барышне…

— Договаривайте, — приказала я.

Воспитанник… незаконнорожденный ребенок? Похоже на то, если Нелидов смущается «барышни».

— Мышкин всю юность провел в Лангедойле. Дружил с некоторыми известными философами. Нахватался идей естественного права и равенства людей от рождения.

Стрельцов сидел с каменным лицом.

— Воспитанника своего он растил как собственного сына вместе с законными детьми. Не знаю, как его супруга смогла с этим смириться.

— Она и не смирилась, — сухо заметил Стрельцов. — Иначе Мышкин не закончил бы свои дни в сумасшедшем доме.

— Подростка, который считал, что перед ним открыты все двери, вышвырнули будто надоевшую собаку, — продолжал Нелидов. — Но он успел раздобыть векселя Мышкина на пять тысяч серебром. Говорили, «украл», но доказать не смогли. Эти пять тысяч и дали начало торговой империи Кошкина.

— Погодите, — не выдержала я. — Это точно? Вряд ли Кошкин делился со всеми подробностями своей биографии. И эта его демонстративная приверженность традициям. Борода, кафтан…

— Это точно, — сказал исправник. — Я только не очень понимаю, откуда вы, Сергей Семенович…

Нелидов невесело усмехнулся.

— У покойного батюшки была обширная переписка. Конечно, после его смерти и банкротства круг моих знакомых изрядно уменьшился, но с другой стороны, старые друзья семьи были рады помочь, передавая сплетни полувековой давности. Это позволяло им не чувствовать себя виноватыми, отказав мне в более существенной денежной помощи.

Я откинулась на спинку сиденья. Картина складывалась.

Эта борода, этот дорогой, но нарочито мужицкий наряд, это «не лезьте в мои дела» — все это было демонстрацией. «Да, я не чета вам, благородным господам, которые выгнали меня на мороз, и не хочу иметь с вами ничего общего. Я сильнее вас». И, конечно, стоит держать женщин в тереме, чтобы они не спутались со всякими там и не нарожали…

— Значит, это личное, — сказала я. — Возможность торговать землями — только предлог. Ему нужно дворянство, чтобы вернуть свое. То, что досталось глупой девке даром и что ему приходится выгрызать зубами, потому что титул не купишь.

— Зато можно купить право удочерения титула, — кивнул Нелидов. — И невесту с этим правом. Он не отступится, Кирилл Аркадьевич. Даже если Глафира Андреевна выйдет замуж.

Стрельцов стиснул челюсти и опустил голову. Когда он снова посмотрел на меня, его лицо ничего не выражало.

— Вы достаточно сильны, чтобы любой хищник обломал о вас зубы. А я позабочусь, чтобы так было и дальше. Дайте слово: во всем, что будет касаться охраны обоза, вы будете слушаться меня.

— Да, Кирилл Аркадьевич.

Остаток пути до усадьбы мы проделали в молчании. Нелидов, похоже, решил, что хватит на сегодня деловых разговоров. Стрельцов мрачно оглядывал окрестности, будто видел их впервые в жизни, но складка между его бровями показывала, что он явно не любуется пейзажем. Я откинулась на спинку сиденья, обдумывая планы — ближайшие дни будут насыщенными. Съездить, написать, отрядить, организовать…

Когда коляска остановилась у крыльца, на верхнюю ступеньку выбежала Варенька. Она сделала шаг нам навстречу и замерла в нерешительности, глядя то на меня, то на кузена.

После той памятной выволочки от Марьи Алексеевны мы с графиней общались в основном по делу. Наверное, я как старшая должна была подойти мириться первой, но, с другой стороны, это не я влезла в чужую жизнь, пусть даже и с самыми добрыми намерениями.

Однако Варенька каждый вечер без напоминаний приходила в импровизированный класс, учила подростков и Герасима чтению и письму, терпеливо поправляя им руку. Два раза в неделю, как и раньше, в наш дом заглядывал сотский, и они вместе отправлялись на пруд с удочками. Днем графиня или корпела над своей книгой, или помогала Марье Алексеевне — стараниями этих дам я обзавелась весьма приличным гардеробом, перешитым из теткиных платьев. То ли Варенька отчаянно старалась делами загладить происшествие, то ли пыталась заглушить мысли о не приехавшем Лешеньке.

Надо все же поговорить с ней сегодня.

Стрельцов выпрыгнул из коляски, помог спуститься мне. Обернулся к кузине и с улыбкой распахнул объятья.

— Кир!

Варенька бросилась к нему, уткнулась носом в мундир и всхлипнула.

— Прости меня! Я была такой дурой!

— Ну, будет, будет. — Он погладил ее по голове. — Все мы совершаем ошибки. Главное — как мы их исправляем.

Она отстранилась, шмыгнула носом и повернулась ко мне.

— Глаша… И ты меня прости. Я… я очень виновата.

Я шагнула к ней и крепко обняла.

— Я не сержусь. Правда. Все мы сделали выводы из той истории.

Она несмело улыбнулась, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони.

— Как съездили?

— Отлично, — кивнула я. — Все расскажу.

— Потом, потом, все разговоры потом, — провозгласила Марья Алексеевна, появляясь в дверях. — Идите мыть руки, путешественники. Ужин поспел!

За столом было не принято говорить о делах, поэтому нашу торговлю вениками я живописала как увлекательнейшее приключение. Ни слова о Заборовском, юных прожигателях жизни и тем более Кошкине.

— Вы бы видели Герасима! — рассказывала я, накладывая себе добавки: одного калача в день мне не хватило. — Он стоял гордо, как адмирал на мостике, и так выразительно загибал пальцы, показывая цену, что покупательницы торговались скорее из уважения, чем из жадности. А Матрена! Сначала краснела и пряталась, а под конец так разошлась, что у соседней торговки горшками чуть покупателей не переманила. «Берите, — кричит, — венички! Свежие, духмяные, хворобу из тела выгоняют, душу веселят!»

— Подтверждаю, все так и было, — сказал Нелидов, и даже Стрельцов улыбнулся.

— Жаль, я не попросилась с вами, — вздохнула Варенька. — Наверняка было весело и интересно.

— Жаль, — с совершенно невозмутимым видом подтвердил ее кузен. — Я уверен, эта поездка стала бы для тебя… незабываемой.

Я поперхнулась чаем, пряча улыбку. Варенька, к счастью, иронии не заметила и приняла его слова за чистую монету.

Когда ужин закончился, все начали расходиться. Я уже предвкушала, как доберусь до своего кабинета, набросаю список дел на завтра, напишу Насте и наконец-то лягу спать.

— Сергей Семенович, — окликнул управляющего Стрельцов. — Уделите мне пару минут? Нужно обсудить… некоторые детали содержания лошадей.