Условный рефлекс. Или, если угодно, дрессировка.

Я потянулась за бумагой и пером.

'Милая Настя!

С клевером помочь могу, но понадобится кое-что от вас. Пчелы неохотно берут розовый клевер: трубочки венчика слишком длинные для их хоботков. Однако есть способ их… убедить.

Мне нужен сахар — пары фунтов хватит, если найдется. Знаю, что дорог, но обещаю, что не пропадет зря'.

Я подняла голову.

— Стеша!

Девочка появилась в дверях кабинета почти мгновенно.

— Пошли кого-нибудь из мальчишек, только не Кузьку, он мне понадобится, на луг. Нарвать лукошко клевера. Только розового и только головки.

— Да, барышня.

'Объясню при встрече, а пока поверь на слово: через неделю мои пчелы будут работать на поле твоей свекрови так, будто розовый клевер — их любимое лакомство.

Передай Елизавете Дмитриевне мои заверения в совершеннейшем почтении и благодарность за доверие. Постараюсь его оправдать.

Твоя Глаша.

p. s. Сама я собираюсь провернуть то же самое с липой, когда она зацветет. Липовый мед ценится высоко, а дрессировка пчел позволяет увеличить медосбор чуть ли не вдвое.

p. p.s. Поцелуй за меня Аленку'.

Я перечитала написанное, посыпала песком, стряхнула. Свернула, капнула воском, приложила печатку.

— Кузька! Беги к Северским, передай письмо княгине.

Ответ от Насти пришел на следующий день — вместе с мешочком сахара.

«Свекровь заинтригована, — писала Настя. — Говорит, что в жизни не слышала о дрессированных пчелах. Виктор смеется и говорит, что после знакомства с тобой он уже ничему не удивляется. Сахар — подарок от Елизаветы Дмитриевны, возвращать не нужно. Она сказала: если получится — это будет лучшая сделка в ее жизни».

Получится. Должно получиться.

Я сварила густой сироп и, пока он был еще теплым, засыпала туда клеверные головки. Оставила настаиваться на ночь. К утру кухня пахла летним лугом.

Потом началось самое интересное.

Я выбрала две семьи, которые повезу к старшей княгине Северской. Каждое утро, еще затемно, до вылета, я ставила у летков плошки с клеверным сиропом. Пчелы запоминали: этот запах — еда. Этот запах — хорошо. Этот запах нужно искать. На третий день я заметила, как несколько фуражиров кружат над кустиками клевера, затесавшимися среди лугового разнотравья рядом с пасекой. Прежде они их игнорировали.

Должно получиться.

Я написала Насте, что можно перевозить ульи.

От Стрельцова по-прежнему не было вестей. Я запретила себе думать об этом. Запретила выходить вечерами на крыльцо. Запретила смотреть на дорогу.

Полкан все равно выходил и смотрел за нас обоих.

Телега от Елизаветы Дмитриевны приехала под вечер — добротная, широкая, с высокими бортами. От колес остро пахло дегтем. С ней прибыли двое мужиков, молчаливых и крепких.

— Я с вами поеду, — сказал Гришин.

Пристав безвылазно торчал в усадьбе с того самого дня, как уехал Стрельцов. Сопровождал меня на пасеку, деревню, по работам — когда надо было проверить, как идут дела на полях. И даже в церковь, куда мы время от времени выбирались с Марьей Алексеевной и Варенькой. «Велено», — коротко пояснил он, когда я попыталась возразить, что нянька мне не нужна. И добавил тише, глядя в сторону: «Кирилл Аркадьевич очень просили, барышня. Не выезжать без меня. А лучше вообще не выезжать».

Я тогда только вздохнула. То же самое Стрельцов говорил и мне. И хотя я сама видела и гранату, и труп Савелия, последние умиротворенные недели сгладили это впечатление. Мой разум отказывался верить в настоящую опасность: разбойники, грабежи — все это казалось историями из книжек. И все же я была благодарна за заботу.

— Повезем ночью, — сказала я. — Как стемнеет, выедем, к рассвету успеем вернуться.

Гришин нахмурился.

— Барышня, может, днем все же лучше? Мало ли кто там ночью по лесу шастает? Волки, опять же.

— Волкам сейчас есть кого есть, — хмыкнула я. Гришин не улыбнулся в ответ. Пришлось пояснить: — Не лучше. Днем пчелы работают, потеряем половину семьи. Ночью они отдыхают в улье. Да и спокойнее будут во время перевозки.

— Тогда, может, вы дома останетесь? Дело нехитрое — ящики погрузить да отвезти, сами управимся. А вам бы отдохнуть.

— Ульи надо подготовить, — отрезала я. — Рамки закрепить, летки закрыть, холстинами укрыть. А потом вернуть как было. Вы знаете, как это делается?

Пристав молча покачал головой.

— Вот и я о том.

Мы выехали, когда луна поднялась над верхушками деревьев. Ночь выдалась ясная, лунная. Я сидела рядом с ульями, прислушиваясь к тихому гудению внутри: пчелы были спокойны. Телега подпрыгивала на колдобинах, больно подпинывая меня под мягкое место — сложенный в несколько раз мешок не помогал.

Гришин правил лошадьми. Двое мужиков Северских сидели рядом с ним.

Герасим устроился сзади, свесив ноги с края телеги.

Полкан то убегал вперед, исчезая в темноте, то возвращался к телеге. На полпути он начал беспокоиться — замирал, поводил носом, негромко ворчал. Потом вскочил на телегу и попытался стащить меня с нее.

— Чует что-то, — негромко сказал Гришин. Его рука легла на пистолет у пояса. — Эй, ребята. В оба глядите.

Мужики подобрались. Герасим завертел головой, вглядываясь в темноту.

Лес вокруг дороги молчал. Будто замер — ни совы, ни шороха в кустах. Даже лягушки на болотце замолкли.

По спине пробежал холодок. Ульи загудели громче: пчелы ощутили мою тревогу.

— Гришин…

Он уже и сам все понял. Хлестнул вожжами, понукая лошадей ускориться.

И тут из кустов на дорогу выкатилось что-то темное, с тлеющим огоньком.

— Граната! — рявкнул Гришин.

Он прыгнул с телеги, рискуя угодить под копыта. Герасим перелетел через ульи на его место. Пристав подхватил шипящий снаряд и швырнул его обратно в кусты. Грохнуло. Полыхнуло. Лошади заржали, рванули вперед — Герасим едва успел перехватить вожжи.

Из темноты выскочили тени — двое, трое? Блеснула сталь.

Гришин выстрелил. Кто-то вскрикнул и упал.

Полкан вдруг рванул холстину с ближайшего улья. Ткань затрещала, и наружу хлынул черный рой. Я не успела даже вскрикнуть.

Как? Я же закрывала летки.

Пчелы почуяли мой страх. Мою ярость. И обрушились на чужаков.

Разъяренное жужжание. Крик. Топот убегающих ног. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить с себя жалящее облако.

Потом стало тихо.

Гришин тяжело поднялся. По его щеке текла кровь — темная полоса от виска до подбородка.

— Осколком, — сказал он, заметив мой взгляд. — Царапина.

Герасим успокаивал лошадей, гладил по мордам, что-то беззвучно шептал. Мужики Северских озирались, сжимая колья.

Чиркнуло кресало, вспыхнул фонарь в руках Гришина, освещая придорожные кусты.

Полкан подошел к неподвижному телу. Обнюхал. Перешел к другому. Поднял морду и посмотрел на меня.

— Покойники тут, — хрипло сказал один из мужиков. — Барышня, не глядите, зрелище не для…

Я уже глядела. Один — с окровавленной дырой в груди. Второй…

Он лежал на спине. Лицо, распухшее до неузнаваемости. Руки, вздувшиеся как подушки.

И вдруг — будто кто-то дернул занавес.

Гроб. Свечи. Запах ладана и чего-то сладковатого, страшного. Батюшка лежит такой неподвижный, такой чужой в бальном фраке. Почему у него восковое лицо? Это не батюшка. Это кукла из музея восковых фигур в Данелаге. О нем писали в газетах. Это не может быть батюшка.

— Ты! — Голос маменьки, срывающийся на визг. — Ты его сгубила! Своей дуростью! Будь ты проклята!

Удар. Щека горит. Я падаю на колени, а она все кричит, кричит…

— Барышня! Глафира Андреевна!

Чьи-то руки подхватили меня. Небо качнулось и погасло.

Темнота отступала медленно, будто нехотя. Сначала — голоса. Потом — запах. Кровь. Пот. Лошадиная шерсть. И над всем этим — тревожное гудение пчел.

Пчелы.

Я рывком села. Голова закружилась, но меня тут же поддержали.

— Барышня, вам бы полежать… — начал один из мужиков.