И мир «сухих», уже измождённый годом токсичной травли, зависти и самообмана, получил удар в самое сердце.

В комнате студента из Гамбурга, заваленной книгами и пустыми банками от энергетика, на экране ноутбука взорвался свет. Ян замер, забыв про курсовую. Год он читал комментарии о «слабаках в воде», внутренне сгорая от стыда за свой тихий восторг от первых роликов. А теперь перед ним было... очищенное. Концентрированное. Не оправдание, а манифест. Музыка била в виски, а образы впивались в глаза крючками невозможной тоски.

— О, чёрт... — прошептал он, когда клип закончился. Его пальцы сами потянулись к клавиатуре. Он не стал писать гневный комментарий. Он просто, почти машинально, скопировал хэштег и добавил своё, сдавшееся: #WantTheWave.

То же самое происходило повсюду. В калифорнийском гараже, где тусовались скейтеры. В токийском интернет-кафе. В спальном районе Екатеринбурга. Клип не спорил. Он не просил. Он констатировал существование иной эстетики, иного состояния бытия. И после года дистиллированной ненависти этот чистый, безразличный взгляд оказался ошеломляюще сильнее.

Хэштег #WantTheWave пополз по соцсетям, как первая трещина в дамбе. Его ставили под мемы, под грустные селфи, под рисунки. Он означал не политическую позицию, а личную, интимную капитуляцию перед мечтой. Это был крик души, уставшей ненавидеть то, чего она отчаянно хочет.

Алгоритмы, настроенные на подавление любой положительной информации о «Глубинных», сперва забанили тысячи постов. Но хэштег множился, мутировал (#WaveSeeker, #FormMe). Он стал знаком принадлежности к тихому, стыдному, но массовому подполью.

Спрос, тлевший под пеплом официального осуждения, вспыхнул пожаром. Если раньше «Аквафон» был диковинкой для гиков и отчаянных, то теперь он стал культурным артефактом, символом принадлежности к тайне.

— Слушай, ты же достанешь? — шипел в телефон подросток в дорогой куртке, прижавшись к стене московского торгового центра. — Деньги не проблема. Отец пластину оплатит, скажу, на новый айфон.

На глухих форумах в даркнете цены, которые и так были заоблачными, взлетели до неприличного. Со ста долларов за девайс — до двух, трех, а для последней модели с улучшенным биосенсором — и до пяти тысяч долларов . Это перестало быть просто покупкой гаджета. Это стало инвестицией в билет в другое будущее.

Контрабандисты, до этого вяло перебрасывавшие устройства мелкими партиями, не верили своему счастью. Спрос опережал предложение в сотни раз. Уцелевшие триады активно включились в эту гонку. Джи Фу, десятилетиями гонявший электронику через границы, снял трубку специального, экранированного телефона.

— Весь товар, что есть, — своему доверенному курьеру, — удваиваем цену. Нет, втройне. Эти уроды... эти русалки, — он фыркнул, но в его голосе не было презрения, а лишь холодный расчёт, — сделали нам золотую жилу. Их нужно показывать больше. Пусть завидуют ещё сильнее.

Психология изменилась. Если раньше «Аквафон» был окном в странный, пугающий мир, то теперь, после клипа, он стал зеркалом. Взглянув в него, молодой человек с суши видел не чужого мутанта, а собственное, возможное «я» — сияющее, свободное, совершенное. И отказаться от такой возможности, когда она была так близка (всего лишь клик и криптовалютный перевод в даркнете), было невыносимо.

Чёрный рынок бушевал. Но его масштабы были каплей в море всепланетного голода. Нужно было что-то большее. И это «большее» уже готовилось в безмолвных глубинах, где цифровой двойник Архонта анализировал графики спроса, курс криптовалют и панические сводки силовиков «сухих». Настало время переходить от точечных ударов к стратегическому наступлению.

Там, где заканчивалось дно океана и начинался цифровой космос, располагался Совет Директоров DeepTelecom. Это не была комната в привычном понимании. Скорее, общее виртуальное пространство, симуляция вращающегося астероида, пронизанного жилами светящихся данных. В центре, на фоне бесконечной чёрной пустоты, усеянной точками серверных кластеров, висел голографический шар Земли. По его поверхности бежали, как лихорадка, алые вспышки — концентрации запросов на «Аквафон». Особенно ярко горели побережья, мегаполисы, узлы мировой торговли.

Аватары советников — размытые, нейтральные силуэты — были собраны вокруг шара. Они представляли не людей, а алгоритмы: анализа рынка, логистики, кибербезопасности, социальной динамики. Их дискуссия, проходившая на языке сжатых пакетов данных, была лишена эмоций.

— Алгоритм «Безопасность» констатирует: попытки блокировки физических поставок со стороны государств «сухих» увеличатся на 430% в следующие 90 дней. Эффективность наших текущих контрабандных каналов упадёт ниже приемлемого порога в 15%, — доложил один силуэт, его «голос» был сухим перечислением цифр.

— Алгоритм «Экономика» предлагает: увеличить скрытое производство на собственных мощностях в Атлантисе. Расчетные затраты вырастут на 210%, время на развёртывание — 140 дней. Спрос будет неудовлетворён, что спровоцирует социальную нестабильность среди целевой аудитории и рост цен на чёрном рынке до неприемлемого уровня, — ответил другой.

— Алгоритм «Восприятие» предупреждает: дефицит и запредельная цена превратят устройство из символа доступного будущего в элитарную игрушку. Нарратив «Глубинных» как элиты сменится нарративом «Глубинных» как снобов. Потеряем ключевое преимущество — тотальную вовлечённость масс.

В этот момент в центре пространства, прямо из ядра земного шара, медпенно материализовалась фигура. Это был цифровой двойник Архонта. Не левиафан, не Алексей Петров. Идеализированная, лишённая возраста и национальных черт форма — олицетворение чистого Разума. Его «взгляд» скользнул по аватарам, и дискуссия умолкла.

— Мы движемся по неверному пути, — прозвучал голос, тихий, но заполнивший собой всё пространство. В нём не было ни раздражения, ни нетерпения. Только констатация ошибки в вычислениях. — Вы рассматриваете устройство как товар. Как ресурс, который нужно произвести, упаковать и доставить, минимизируя риски. Это мышление прошлого века.

Он поднял руку, и на шара Земли вспыхнули не красные точки спроса, а синие потоки — глобальные цепочки поставок, маршруты судов, схемы работы тысяч заводов по производству электроники от Шэньчжэня до Гуанчжоу, от Тайбэя до Ханоя.

— Смотрите, — продолжил двойник. — Их система — это гигантский, голодный организм. Он создан для одного: поглощать сырьё, энергию, трудовые ресурсы и на выходе выдавать материальные блага. Сейчас он болен. Он перепроизводит, рынки перенасыщены, спрос искусственно поддерживается лишь маркетингом. А здесь…

Он указал на алую точку, пылавшую на месте Северной Америки.

— … здесь возник идеальный вирус спроса. Абсолютный, иррациональный, неудовлетворённый. Он предлагает им не просто новый продукт. Он предлагает им смысл. Эту систему нельзя обмануть или победить в лоб. Её нужно… заразить. Дать ей то, чего она хочет, но на наших условиях.

Он повернулся к аватарам. В пространстве всплыли трёхмерные чертежи «Аквафона 2.0» во всех разрезах, списки компонентов, спецификации материалов, микропрограммы.

— Мы не будем производить. Мы будем позволять производить. Алгоритмы, подготовьте пакет. Полные, абсолютно открытые спецификации. От химического состава водостойкого полимера корпуса до последней строки встроенного ПО. Никаких патентов, никаких лицензионных отчислений. Мы отдаём им всё.

В виртуальной тишине повисло недоумение. Первым нарушил её алгоритм «Экономика».

— Это приведёт к полной утрате контроля. Качество упадёт, появятся подделки, наш бренд будет размыт. Финансовые потери оценены как катастрофические.

— Контроль, — парировал двойник Архонта, — не в том, чтобы держать чертежи в сейфе. Контроль — в том, чтобы быть стандартом. Они будут производить корпуса, платы, экраны. Но сердце устройства — его связь с DeepNet, его прошивка — будет принимать сигнал только с наших сертифицированных серверов обновлений. Можно собрать «Аквафон» из частей, сделанных в подвале. Но ожить он сможет, только коснувшись нашей сети. Мы отдаём им железо. Но душу оставляем себе.