Я остался один в тишине своих роскошных покоев. Но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена шёпотом. Шёпотом моих врагов, который теперь стал слышен мне. Я больше не был слеп. Я больше не был глух.

Я посмотрел на свиток, лежащий на моих чертежах. Неопровержимые доказательства, показания свидетелей. Образцы испорченной стали. Расписки с личной печатью, это насколько надо быть беспечным⁈ Полный комплект.

Я не чувствовал триумфа. Я чувствовал, как холодная, безжалостная логика выстраивает следующий шаг. Проблема выявлена, данные собраны. Пора переходить к этапу решения. Завтра у герцога Ульриха будет очень интересный военный совет. И я приду на него не с просьбами и не с отчётами. Я приду с приговором.

Малый военный совет герцога Ульриха собирался не в гулком, подавляющем тронном зале, а в комнате, которую называли «Волчьей Пастью». И название это было дано не просто так. Длинная, относительно узкая комната с низким, давящим потолком, отделанная тёмным, почти чёрным морёным дубом. Единственное окно в дальнем торце было занавешено тяжёлой бархатной портьерой, свет давали лишь четыре массивных канделябра на длинном полированном столе. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом дорогого табака, сургуча и застарелой власти. На стенах висели не гобелены с батальными сценами, а портреты предков дома Вальдемар, суровые, безжалостные лица, смотревшие на собравшихся с ледяным, мертвенным осуждением. Это было место явно не для парадов…

Я вошёл последним, намеренно опоздав на несколько минут. Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным стуком, отсекая меня от остального мира. За столом уже сидели они. Вся верхушка аристократии Вольфенбурга. Два десятка мужчин в бархате и шёлке, с холёными бородами и ухоженными руками, унизанными перстнями. Они лениво переговаривались, и их тихий, вкрадчивый гул был похож на жужжание сытых мясных мух. Увидев меня, они замолчали. Их взгляды, до этого ленивые, стали острыми и колючими. Я был для них чужеродным элементом, металлической соринкой в часовом механизме их мира. Я не стал занимать предложенное мне место. Я остался стоять у двери, прислонившись к холодной деревянной панели.

Во главе стола, в массивном кресле с высокой спинкой, сидел герцог Ульрих. Он не участвовал в разговоре, лишь молча крутил в костлявых пальцах не зажжённую сигару, и его холодные серые глаза, казалось, видели не людей, а их души, взвешивая каждую на своих невидимых весах.

Моя цель сидела справа от него. Барон Эрих фон Рихтер. Мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой, самодовольной улыбкой и глазами, в которых застыло вековое высокомерие. Он был в центре небольшой группы, что-то рассказывал, и его собеседники почтительно посмеивались. Он чувствовал себя в безопасности. В своей стае. В своём мире, где всё решалось родством, связями и тихим шёпотом в кулуарах. Он даже не удостоил меня взглядом, лишь презрительно скривил губы, заметив мои простые рабочие штаны и кожаную куртку без герба.

— Начнём, — голос герцога был сухим, как треск ломающейся ветки. Он не повышал его, но все разговоры мгновенно смолкли. — Барон фон Штольценбург, вы просили слова на закрытом совете. У вас есть что-то более важное, чем ваши бесконечные отчёты о нехватке угля и качестве заклёпок? Время аристократии стоит дорого.

Насмешливые ухмылки пробежали по лицам собравшихся. Это был пас. Мне бросили наживку, ожидая, что я начну оправдываться, спорить, доказывать. Я не сказал ни слова.

Молча, под их удивлёнными взглядами, я отделился от стены и подошёл к столу. Я не смотрел на герцога. Я смотрел на барона фон Рихтера. Я прошёл мимо него и остановился у свободного участка стола, прямо напротив герцога.

Затем я выложил на полированную, отражавшую свет свечей поверхность первый экспонат. Звук был негромким, но в наступившей тишине он прозвучал, как удар молота. Это был тот самый слиток испорченной стали. Уродливый, пористый, с неровным изломом, он лежал на безупречном дереве, как дохлая крыса на шёлковой подушке. По столу прошёл недоумённый шепот.

Я проигнорировал его. Рядом со слитком легли два листа пергамента. Показания свидетелей. Я развернул их так, чтобы все могли видеть кривые, дрожащие подписи внизу. Ропот стал громче, в нём появились вопросительные нотки.

И наконец, я выложил последний аргумент. Две расписки. Я положил их аккуратно, рядом друг с другом, прямо перед носом барона фон Рихтера.

Мир, казалось, замер. Даже пламя свечей перестало колыхаться. Все взгляды были прикованы к этим двум маленьким клочкам бумаги. К чётким строчкам, выведенным уверенной рукой. И к жирному, алым воском оттиску личной печати барона. Волк, держащий в зубах сломанный меч.

Лицо Рихтера было анимированным произведением искусства. Сначала лёгкое недоумение. Затем узнавание. Затем неверие, быстро сменившееся ужасом. Я видел, как краска медленно, мучительно медленно, отхлынула от его щёк, оставляя после себя мертвенную, серовато-белую бледность. Его самодовольная улыбка застыла, а затем стекла с лица, как растаявший воск. На лбу выступили мелкие капельки пота.

— Это… это подлог! — его голос сорвался, прозвучав жалко и неуверенно. — Гнусная фальшивка! Этот… этот выскочка пытается меня оклеветать! Ваша светлость, вы же видите…

Он обвёл всех паническим взглядом, ища поддержки. Но его соседи, ещё минуту назад подобострастно смеявшиеся его шуткам, теперь отодвигались от него, словно от зачумлённого. Их лица выражали смесь страха и брезгливости. Они были хищниками, и они учуяли запах смертельно раненого сородича.

Герцог Ульрих всё это время молчал. Он даже не взглянул на разложенные мной доказательства. Он смотрел на Рихтера. Смотрел долго, не моргая, своим тяжёлым, всевидящим взглядом старого льва. Он дал барону выговориться, позволил ему запутаться в собственном лепете, обнажая перед всеми свою панику и вину.

Наконец, когда Рихтер замолчал, задыхаясь, герцог медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Лишь холодная, деловая оценка.

А затем он снова посмотрел на барона.

— Эрих, — произнёс он тихо, почти по-отечески, и от этого обращения по моей спине пробежал холодок. — Саботаж в военное время в своих личных целях, это не просто предательство. Ты потратил мои деньги, чтобы испортить мою сталь, замедлить производство моего оружия и, что самое непростительное, отнял моё время на это представление.

Он сделал паузу, взяв со стола свою незажжённую сигару.

— Барон фон Рихтер, — его голос стал официальным, ледяным, как зимний ветер. — За государственную измену и саботаж, подрывающий обороноспособность герцогства, я, Ульрих фон Вальдемар, лишаю вас дворянского титула, всех земель и имущества.

Рихтер открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог издать ни звука. Он просто хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Ваше теперь уже бывшее имение переходит в полную и безраздельную собственность барона фон Штольценбурга, в качестве компенсации за понесённый ущерб, — продолжил герцог с той же убийственной невозмутимостью. — Теперь уже сударь Рихтер, я приговариваю к службе в штрафном батальоне. Рядовым. На передовой. У Пепельного брода, думаю, там вы сможете принести герцогству больше пользы, чем здесь.

Штрафной батальон на передовой. Это был не просто приговор. Это была изощрённая форма казни. Оттуда не возвращался никто.

Дверь за моей спиной открылась. В комнату вошли два гвардейца. Они подошли к Рихтеру, который обмяк в своём кресле, превратившись в тряпичную куклу. Он не сопротивлялся, он лишь тихо скулил, когда его поднимали и тащили к выходу.

— Моя семья… герцог… мы же… — лепетал он, но его никто не слушал.

Дверь закрылась.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Я посмотрел на аристократов, сидящих за столом. Их лица, до этого выражавшие лишь высокомерие и скуку, теперь были бледными. Очень бледными. Они смотрели то на пустое кресло, где только что сидел один из них, то на меня, то на герцога. И в их глазах я видел нечто новое.