Получив сигнал из Москвы, верные Сталину члены ЦК КП(б)У развернули кампанию против Шумского. В течение 1926–1927 годов его публично критиковали как «уклониста» и лишили всех ответственных постов. Особой поддержки в КП(б)У Шумский не нашел, однако украинские коммунисты в польской Восточной Галиции не боялись выражать солидарность с его взглядами. Коммунистическая партия Западной Украины даже подняла этот вопрос на заседании Коминтерна, что, правда, ни к чему не привело.

Пока большевики изобличали «шумскизм» в стране и за рубежом, в советской Украине обнаружился новый «националистический уклон». В 1928 году молодой экономист Михаил Волобуев опубликовал в журнале «Большевик Украины» (официальном издании КП(б)У) две дискуссионные статьи. Волобуев доказывал, что и при царском правительстве, и при советском Госплане имела место колониальная эксплуатация Украины. По его словам, в середине 1920-х годов собранные советским правительством в Украине налоги примерно на 20 % превышали ту сумму, которая была потрачена на нужды республики, в то время как остальные средства вкладывались в строительство новых фабрик на Урале. По мнению автора статьи, украинская экономика представляет собой отдельную систему, которая должна всецело находиться под контролем республиканского руководства, поскольку только экономическая независимость поможет справиться с наследием колониализма. Партийные идеологи заставили Волобуева отречься от своих взглядов, тем не менее появление его идей на страницах официального партийного органа уже само по себе было знаменательно[166].

Проявления национал-коммунизма были особенно заметны в сфере культуры и гуманитарных наук. В 1925 году ведущий писатель того времени Николай (Мыкола) Хвылевой обратился к украинской интеллигенции с призывом ориентироваться на европейскую культуру. Осудив провинциализм и слепое копирование русских культурных образцов, он выступил со скандально известным лозунгом «Подальше от Москвы!» («Геть від Москви!»)[167]. Против взглядов Хвы-левого выступил сам Сталин — в 1926 году он направил в ЦК КП(б)У письмо, в котором критиковал писателя за его призывы к интеллигенции повернуться лицом к Западу. После этого письма Хвылевого подвергли жесточайшей критике, и он был вынужден осудить свои ошибки.

В 1928 году «уклонистом» был объявлен еще один видный партийный теоретик, директор Украинского института марксизма-ленинизма Матвей Яворский. По мнению Яворского, украинская революция была не просто частью русской революции, но и результатом борьбы украинского народа за свое освобождение. Партийное руководство обвинило Яворского в том, что он измышляет существование самостоятельного украинского революционного движения, исключило его из партии и начало охоту на ведьм в украинской исторической науке[168].

История Николая Скрипника показывает, сколь запутанна была идеологическая борьба 1920-х годов. Будучи видным украинским государственным деятелем, Скрипник активно содействовал украинизации, что не мешало ему первым критиковать «национал-уклонистов» Шумского и Хвылевого. Вместе с тем, современные ученые совершенно оправданно называют самого Скрипника одним из лидеров украинского национал-коммунизма, но при этом они испытывают сложности, пытаясь согласовать эти две стороны его деятельности[169]. Однако, помещая Скрипника сегодня в один ряд с другими национал-коммунистами, важно понимать, что тогда, в 1920-е годы, ни партийное руководство, ни сам Скрипник не считал себя союзником Шуме-кого, Хвилевого или Волобуева. Клеймо «национал-уклониста» было поставлено на него лишь после того, как в начале 1930-х годов изменилась сама линия партии.

Хотя украинизация еще не достигла высшей точки, атаки на национал-коммунистов в конце 1920-х годов указывали на ужесточение партийной линии в вопросах украинского национального строительства. Долгое время историки объясняли эту перемену тем, что, по мнению Кремля, украинизация зашла слишком далеко, однако новые исследования связывают изменения курса скорее с политическими, а не с социальными последствиями украинизации — прежде всего с распространением национал-коммунизма[170]. Как бы то ни было, реакция властей была крайне жесткой. Во время партийной чистки 1929 года специальная комиссия исключила из партии 24 204 человека, или 9,8 % всех членов КП(б)У, среди них значительное число национал-коммунистов[171].

От коренизации выиграли не только украинцы, — параллельно эта политика способствовала развитию многочисленных национальных меньшинств Украины. К 1931 году в местах компактного проживания русских, евреев, немцев, поляков, болгар, греков, чехов, албанцев, молдаван, белорусов и шведов были созданы 25 национальных районов и более тысячи национальных сельских советов[172]. Внутри этих национальных районов можно было использовать свой язык в судах и делопроизводстве. В этих регионах, как и в больших многонациональных городах, шло бурное развитие образования и прессы на языках национальных меньшинств. Многие русские, принадлежавшие в империи к доминантной национальности, болезненно относились к украинизации и созданию административных районов для других национальностей, однако для национальных меньшинств политика коренизации сулила широкие перспективы свободного культурного развития. К концу 1920-х годов особенно заметным стало возрождение еврейской культуры на языке идиш (в Украине тогда проживало 1,6 миллиона евреев), а также культуры крымских татар.

Хотя украинизацию городов нельзя считать завершенной, она привела к важным социальным изменениям. Число городских жителей постоянно росло: в 1920 году оно составляло 4,2 миллиона, а к 1928-му достигло довоенного уровня в 5,6 миллиона, причем этот рост происходил главным образом за счет миграции из сел. В результате доля украинцев в городском населении выросла с 33 % в 1920 году до 47 % в 1926-м. Украинские крестьяне, переезжавшие в 1920-е годы в большие города, уже не ассимилировались в русскую культуру. Фактическое двуязычие украинских городов свидетельствовало о том, что они перестали быть островками русского языка и культуры посреди моря украинского крестьянства. Житель деревни, переехавший в город в конце 1920-х годов, обнаруживал украинские уличные указатели и плакаты, посещал украинские театры и школы, встречал украиноязычных чиновников и милиционеров. Как сообщает один писатель в своих мемуарах, в больших городах даже проститутки начали говорить по-украински[173].

Если после гражданской войны в республике было 260 000 промышленных рабочих, то к 1927 году их число возросло до 675 000; увеличение происходило за счет украинских крестьян, приходивших на фабрики и заводы. Несмотря на некоторые разногласия в опубликованных материалах, можно утверждать, что к концу 1920-х годов этнические украинцы уже составляли большую часть рабочего класса республики, что обозначило крайне важный этап в истории традиционно «крестьянской нации»[174]. На Днепрогэсе, одной из главных советских строек того времени, две трети рабочих были украинцами. Украинизация замедлила процесс ассимиляции рабочих в русскую культуру и способствовала формированию (впервые в истории) украинского рабочего класса, обладавшего определенным уровнем национального сознания. Тем не менее этот класс так и не стал опорой национального или даже национал-коммунистического движения, так как к тому времени все ключевые позиции в идеологической сфере были заняты большевиками.